Солянка имени Кайзера Вильгельма
Записи составляю как только, так и сразу, при наличии материалов
Привет, Гость
  Войти…
Регистрация
  Сообщества
Опросы
Тесты
  Фоторедактор
Интересы
Поиск пользователей
  Дуэли
Аватары
Гороскоп
  Кто, Где, Когда
Игры
В онлайне
  Позитивки
Online game О!
  Случайный дневник
BeOn
Ещё…↓вниз
Отключить дизайн


Зарегистрироваться

Логин:
Пароль:
   

Забыли пароль?


 
yes
Получи свой дневник!

Солянка имени Кайзера ВильгельмаПерейти на страницу: « предыдущуюПредыдущая | 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | следующуюСледующая »


среда, 26 апреля 2017 г.
Начинаю понимать, почему Ось так и не добралась до Египта Бюргер 16:58:20
В Итало-эфиопской войне 1935—1936 годов современному хорошо вооруженному итальянскому экспедиционному корпусу с многочисленной артиллерией, авиацией и танками противостояла плохо тренированная эфиопская армия с устаревшими пушками и винтовками (многие воины и вовсе были вооружены копьями и луками) и двенадцатью старыми бипланами. Но даже при такой неудачной для них раскладке эфиопы умудрились изрядно пощипать кичливых итальянцев.

Особенно доставалось итальянским танкам (пяти эфиопским танкам противостояла армада в 300 машин). Немало их упокоилось на дне специально вырытых «слоновьих» ям. Какие-то танки, встретившись с местными воинами на узкой дорожке, были банально облиты керосином и подожжены. Но самая феерически жалкая участь постигла легкие танки Fiat: эфиопские солдаты быстро смекнули, что у этих машин совсем плохо с обзором, и, подкрадываясь сзади, вскакивали на них, камнями сбивали дула пулеметов, а затем саблями закалывали через щели экипаж.
Прoкoммeнтировaть
вторник, 25 апреля 2017 г.
Неудачные авианалеты на Петроград. Бюргер 13:45:47
Германское командование, помня об эффективности налетов на Лондон, стремилось деморализовать население и войска (уже поднявшихся на революцию) интенсивными бомбардировками. Тем самым оно хотело разрушить тыл царской армии — это была стратегическая и вполне выполнимая задача.
Для выполнения этой задачи было выделено несколько дирижаблей. Подготовка к налетам началась в конце 1916 года. Впервые напасть на Петроград в декабре 1916 года попытался LZ-98. Ранним утром он взял курс на Петроград но на подлете к ней встретил мощный циклон и стал обледеневать. Пришлось возвращаться на базу.
Позднее база дирижаблей была переведена из Ковно в Вайноден (Курляндия). Немцы решили тщательно подготовиться к следующему налету и особое внимание обратили на организацию метеослужбы. В дополнение ко всему, в это же время им удалось разобрать по кусочкам шифр русских метеосводок.
В очередной полет на Петроград был отправлен L-38, который благополучно достиг финского берега и здесь был настигнут штормом. Дирижабль быстро обледенел и только сброс всего балласта дал ему возможность долететь до берега и совершить вынужденную посадку на лес.
Последним переданным армии дирижаблем стал LZ-120 (LZ-90 — по нумерации завода), цеппелин серии «r». После того как морские цеппелины не смогли осуществить эту задачу, в марте 1917 года LZ-120 перебазировался в Ковно(*примечание, совр. г.Каунас). Планировалось, что он сможет выполнить эту задачу, сбросив на столицу России 7 тонн бомб. Налет, однако, опять из-за плохой погоды не удался.
Прoкoммeнтировaть
Не прокатило на пляже Омаха. Бюргер 07:14:34
"Тот, кто борется с самым современным оружием против вражеских истребителей, господствующих в воздухе, как дикарь с современными европейскими войсками, у того есть шанс на успех"

Эрвин Роммель, "Лис Пустыни"
Прoкoммeнтировaть
понедельник, 24 апреля 2017 г.
Как хуньчуньский фудутун сам себе яму выкопал Бюргер 17:38:58
Этот очерк — самый маленький в книге. Он целиком посвящен одному-единственном­у эпизоду дальневосточной хунхузской эпопеи. Эпизоду маленькому, но чрезвычайно поучительному.
Засылая в начале 1880-х гг. в Уссурийский край Ли Гуя, китайские власти преследовали двоякую цель. С одной стороны, нужно было «возмутить» уссурийскую глубинку и спровоцировать русское начальство на «непопулярные меры» в отношении китайцев. Жалобы «пострадавших от произвола царских властей» должны были стать дополнительным козырем в переговорах с российским МИДом. С другой стороны, даже простая дестабилизация обстановки в русских пределах играла на руку китайским властям, отвлекая внимание местного русского начальства от пограничных проблем. Если для достижения первой цели нужен был опытный интриган, каким был наш знакомец Ли Гуй, то другая была вполне по силам обычным бандитам-хунхузам. То, что приграничные маньчжурские власти имели возможность договориться с атаманами «краснобородых», у автора нет никаких сомнений. Китайское чиновничество, с его тысячелетним дипломатическим опытом, сумело бы найти общий язык хоть с владыкой ада Янь-ваном — лишь бы нашлись «точки соприкосновения». Хунхузам могли пообещать вознаграждение в звонкой монете или на худой конец «зеленую улицу» при переходе к границе соседней державы. Это не так уж и важно. Важно то, что в активизации хунхузов на русской территории в начале 1880-х гг. отчетливо прослеживается «хуньчуньский след». В набегах «краснобородых» тех лет ощущались какая-то особая целеустремленность,­ наглость и присутствие чужой воли. Уже в 1880 г., впервые после 1868 г., хунхузы осмелились напасть на солдат русской армии, учинив налет на ферму (подсобное хозяйство) 1-го Восточно-Сибирского­ батальона. При этом один солдат был убит и еще один ранен.
Кроме того, был ранен русский охотник, ночевавший на ферме.
Несомненно, что в переговорах с главарями хунхузских «братств» китайские чиновники, помимо деловых аргументов, использовали ссылки на патриотизм и служение «китайскому делу». Для вида атаманы могли соглашаться, однако в душе продолжали оставаться обычными бандитами, готовыми на все ради обогащения. В 1868 г. «манзовские» повстанцы и их самодельные знамена были ширмой, за которой скрывались возы с награбленным хунхузами крестьянским добром. Спустя годы «манзы» стали для «краснобородых» таким же объектом охоты, как русские или корейцы. Весной, в пору окончания зимнего соболиного промысла в уссурийской тайге, не только агенты-скупщики пушнины (цай-дуны), но и простые соболевщики сплошь и рядом становились жертвами хунхузов. Тайное науськивание хунхузов на русских в итоге обернулось для самих цинских чиновников серьезной неприятностью. К сожалению, при этом погиб один русский солдат и пострадали двое других. Дело было так. В сентябре 1884 г. сын хуньчуньского фудутуна со свитой возвращался домой из Владивостока. Юноша ездил в столицу Приморья, чтобы развлечься и сделать кое-какие покупки. То ли торг оказался неважным, то ли развлечения пришлись не по вкусу, но, возвращаясь домой, молодой человек имел при себе нерастраченной крупную сумму денег — около 4 тысяч серебряных долларов. О таком лакомом куске стало известно хунхузам, имевшим многочисленных соглядатаев и наводчиков в столице Приморья. Достигнув Посьетского участка, сын фудутуна в ночь с 19 на 20 сентября 1884 г. остановился на ночлег в фанзе китайца Сзы неподалеку от русского Хуньчуньского караула. Такие фанзы, располагавшиеся на проезжих дорогах, издавна служили постоялыми дворами для путников, как китайцев, так и русских. Именно во время ночевки «братья», несомненно следившие за караваном, и решили избавить молодого человека от наличных. Случилось так, что в ту же ночь с караула в обход по границе отправился наряд в составе стрелков 6-го стрелкового батальона Малышева и Кавардакова и казака Козакова. Продрогнув на осеннем ветру, служивые зашли погреться в фанзу Сзы. Время было около полуночи, когда на дворе раздался яростный лай собак: это явившиеся хунхузы под покровом ночной темноты начали шарить по возам в поисках денег и ценностей. Стрелок Малышев решил посмотреть, что происходит на улице. Едва солдат приоткрыл дверь, как получил удар тесаком по голове. С криком «Караул!» окровавленный Малышев кинулся в фанзу, где сразу же поднялась паника. В суматохе кто-то перевернул светильник, и солдаты никак не могли нашарить подсумки с патронами. С незаряженными ружьями они выскочили на двор, где были окружены толпой из полутора десятков разбойников. В завязавшейся свалке Малышев получил удар ножом в бок, Кавардакова оглушили дубиной, а Козакова сбили с ног. Один из хунхузов попытался добить дважды раненного Малышева, однако последний так «попотчевал» бандита штыком, что тот упал замертво. Воспользовавшись минутным замешательством хунхузов, Малышев нырнул в траву и что есть силы побежал за помощью на пост. «Братья» кинулись было вдогонку, но Малышев, целясь из незаряженного ружья и отмахиваясь штыком, несколько раз отгонял преследователей. Истекая кровью, солдат добрался до караула и поднял тревогу. Когда отряд конных казаков прискакал к фанзе, «братья» уже скрылись, не забыв прихватить денежки хуньчуньского фудутуна. Казаки нашли Козакова лежащим без чувств, Кавардаков был убит… Сын китайского чиновника и его сопровождающие не пострадали. Нет никакого сомнения, что исход нападения был бы совсем другим, если бы не русские солдаты, не побоявшиеся вступить в неравную схватку с вооруженными разбойниками. Сын фудутуна наверняка был бы похищен хунхузами с целью получения выкупа от его высокопоставленного­ отца.Начальник 2-й Восточно-Сибирской стрелковой бригады генерал Ф.М. Депрерадович выслал за разбойниками погоню. Вскоре и китайские власти, забыв о разногласиях с русскими, отрядили к границе три роты своих солдат для совместного преследования шайки.
23 сентября 1884 г. в Новокиевском с воинскими почестями похоронили убитого стрелка Кавардакова. Затем генерал Депрерадович посетил в лазарете раненого Малышева. Когда-то, в конце 1860-х гг., начальник бригады служил на Сахалине, где под его командованием было основано несколько постов, ставших со временем крупнейшими городами острова. В 1876 г. Ф.М. Депрерадович отправился добровольцем в воюющую Сербию, а год спустя встал в ряды действующей армии, освобождавшей болгар от османского ига. В обороне Шипкинского перевала и других боях с турками полковник Депрерадович снискал славу храброго солдата. После окончания войны на Балканах офицер вернулся на Дальний Восток и, выйдя в генералы, возглавил войска, прикрывавшие русско-китайскую границу. Прошедший войну, Депрерадович умел ценить отвагу подчиненных. Поблагодарив Малышева за молодецкую службу, генерал обещал ему Георгия за храбрость.
Прoкoммeнтировaть
«Белый хрустальный шарик» Бюргер 17:36:44
Странное дело, сохранив в своей памяти дела этого субъекта, история постоянно путается, пытаясь назвать его имя. Ли Гуй, Лигуй, Ли Чжуй, Ли Чжун… Все это один и тот же человек — скользкий, двуличный и изворотливый. Никто не знает, когда он появился в Уссурийском крае, откуда пришел и чем занимался прежде, чем вынырнуть из безвестности. Зато известно, когда это имя впервые появляется в документах приморской администрации — в январе 1868 г. Именно тогда «манза» Ли Гуй, один из многочисленных китайцев без роду и племени, проживавших в долине реки Сучан, попался на глаза начальнику Суйфунского постового округа подполковнику Я.В. Дьяченко.
Обстоятельства появления подполковника на Сучане уже известны читателю из очерка «Первые выстрелы в Приморье». Есть сведения, что к тому времени Ли Гуй жил в крае уже более двадцати лет. Нетрудно предположить, что старожил пользовался среди своих соседей кое-каким авторитетом, хотя и не входил в окружение местного «старшины» Ю Хая. Так или иначе, когда подполковник Дьяченко решил назначить Ли Гуя новым «манзовским начальником» взамен арестованного Ю Хая, никто из китайцев не роптал. Ли Гуй удивительно быстро вошел в новую роль. Сумев понравиться русскому начальству, он получил в свои руки реальную и весьма немалую власть. «Старшины» (да-е) появились в Уссурийском крае задолго до государственных чиновников. Опыт поколений предков, тысячелетиями живших в общине, привил китайцам удивительную способность к самоорганизации в любых условиях, будь то приморская тайга или «каменные джунгли» американского города. Там, куда не доставала сильная рука государства, люди тоже нуждаются в силе, защищающей от криминала и разрешающей споры. Такой силой для уссурийских китайцев были «старшины». В первые годы своего существования русская администрация вынуждена была мириться с властью «старшин» по всему краю, да и впоследствии в самых глухих уголках Приморья их влияние продолжалось.
Каждые три года члены «манзовской» общины собирались на совет для выбора нового «главы самоуправления». Сходку приурочивали к наступлению Нового года и воспринимали как особый праздник. Назначение избранных скреплялось договором, под которым ставили свои подписи все члены общины. При этом неграмотные могли просто оставить на бумаге отпечаток пальца или иной знак. Выбранный цзун да-е (главный «старшина») был «един в трех лицах», объединяя в своих руках законодательную, исполнительную и судебную власть. Могущество цзун да-е, как правило, заканчивалось за ближайшим горным хребтом: соседняя долина была обиталищем другой общины с другими законами. Однако на своей территории «старшина» был вправе распоряжаться жизнью и смертью «подданных», налагая повинности и вынося приговоры вплоть до погребения провинившегося заживо. В распоряжении цзун да-е был целый штат сотрудников. Тун-цзун-ли следил за исполнением законов общины. Два заместителя «старшины» (бань да-е) выполняли наиболее важные поручения. Четыре помощника (се-бань да-е) ведали повседневными делами общинной жизни. Для защиты общины «старшина» собирал вооруженную «милицию». Именно эта функция «манзовских начальников», словно заноза, беспокоила русскую администрацию. «Защита общины» сплошь и рядом означала не только отражение хунхузских набегов, но и сопротивление заселению края русскими крестьянами, занимавшими земли, которые «манзы» считали своими угодьями.
Выйдя в начальники, Ли Гуй не стал искушать судьбу и дразнить русских. Он хорошо помнил судьбу своего предшественника, переоценившего свои силы и посмевшего заявить, что «на Сучане русской земли нет». Ли Гуй всячески демонстрировал русским офицерам свою лояльность, являясь по первому требованию начальства. Однако лояльность «старшины» была исключительно показной. Демонстрируя горячее стремление выполнить очередное поручение властей, Ли Гуй на деле предпочитал создавать «шум, похожий на работу». В очерке «Аскольд — остров сокровищ» уже рассказывалось о том, как Ли Гуй, вместо того чтобы заниматься сбором «манзовских» лодок для лейтенанта Этолина, распространял слухи о приближении китайского войска. По законам военного времени уже этого хватало, чтобы «старшина» понес серьезное наказание. Однако командир «Алеута», видимо, решил, что озлоблять сучанских китайцев, имея под носом полторы тысячи старателей и хунхузов, будет рискованно. Ли Гуй воспользовался этим и продолжал свою сомнительную активность. Под предлогом передачи начальству «важных сведений» он частенько наведывался на пост Находка, приезжал на шхуну «Алеут», а затем отправился во Владивосток, где его присутствие абсолютно не требовалось. «Сведения» Ли Гуя каждый раз оказывались либо запоздавшими, либо бесполезными. Зато «старейшина» всячески старался побольше разузнать о силах русских и выведать их планы в отношении хунхузов.
Во Владивостоке активность Ли Гуя настолько бросалась в глаза, что солдаты доложили постовому начальнику о подозрительном китайце. От Ли Гуя потребовали объяснений, но «старшина» сумел заговорить зубы гарнизонным командирам. Лишь в самом конце «Манзовской войны» Ли Гую пришлось несколько дней просидеть под арестом в обозе отряда Н.М. Пржевальского. Штабс-капитан обвинил «старшину» и его подручных в нарушении приказа русской администрации и с присущей ему решительностью сразу же принял меры. Дело в том, что еще в январе 1868 г. подполковник Дьяченко обязал Ли Гуя подчиняться начальнику военного поста Находка. Во время «Манзовской войны» маленьким находкинским гарнизоном командовал моряк-гидрограф, лейтенант К.С. Старицкий. Не принадлежавший к строевому офицерству, Старицкий оказался очень толковым командиром, установил в окрестностях Находки железный порядок и, в частности, велел Сучанским «манзам» доставлять к нему для допроса всех пойманных разбойников. В нарушение этого приказа Ли Гуй казнил в своей «резиденции» трех хунхузов. Видимо, «старшине» очень не хотелось везти бандитов в Находку, где они могли рассказать русским много интересного о Ли Гуе и его связях с «краснобородыми». По крайней мере, Пржевальский в этом не сомневался. Как бы то ни было, обезглавив хунхузов, Ли Гуй в очередной раз сумел выйти сухим из воды: прибывший морем из Николаевска-на-Амур­е контр-адмирал И.В. Фуругельм не нашел веских оснований для наказания хитрого китайца. Ли Гуй был не только освобожден, но и остался во главе Сучанского «манзовского самоуправления».
Имя Ли Гуя вновь оказалось в центре внимания спустя двенадцать лет. Китайцы Уссурийского края вновь ополчились против русских,причем, как и в 1868 г., рассадником этих настроений вновь стала долина Сучанa. Ли Гуй, долгое время ходивший тише воды ниже травы, в июне 1880 г. внезапно вышел из-под контроля и учинил «оскорбление действием» штабс-капитана Наперсткова, проезжавшего через Сучаннскую долину и потребовавшего от Ли Гуя лодки для переправы. Попросту говоря, офицер и казаки его конвоя были избиты китайцами. Поведение «старшины» становится понятным, если учесть, что еще в 1878 г. цинский чиновник Мугденгэ, прибывший во Владивосток из Хуньчуня для отправки в Китай тела убитого китайца, встретился с Ли Гуем и… объявил о пожаловании последнему чиновничьего звания и назначении начальником «манзовского» населения всего Южно-Уссурийского края! Ли Гуй, видимо, решил, что теперь он не обязан оказывать содействие русским официальным лицам. За своевольные действия Ли Гуя арестовали и собирались выдать хуньчуньскому фудутуну. Однако пограничный комиссар Н.Г. Матюнин, узнав, что китаец уже три с лишним десятка лет проживает в Уссурийском крае, признал его русским подданным и приговорил к высылке в отдаленные селения области. Приговор послали на утверждение областному военному губернатору, которым в то время был герой «Манзовской войны» М.П. Тихменев. После долгого рассмотрения дела в областном присутствии губернатор вынес неожиданное решение… освободить Ли Гуя. Что-то в истории с Наперстковым показалось Тихменеву странным. Разобраться в деле до конца не получалось: потерпевший от китайцев штабс-капитан уже покинул край. Получив свободу, Ли Гуй не стал возвращаться на Сучан, зато очень быстро оказался… в Хуньчуне.причем, как и в 1868 г., рассадником этих настроений вновь стала долина Сучанa. Ли Гуй, долгое время ходивший тише воды ниже травы, в июне 1880 г. внезапно вышел из-под контроля и учинил «оскорбление действием» штабс-капитана Наперсткова, проезжавшего через Сучаннскую долину и потребовавшего от Ли Гуя лодки для переправы. Попросту говоря, офицер и казаки его конвоя были избиты китайцами. Поведение «старшины» становится понятным, если учесть, что еще в 1878 г. цинский чиновник Мугденгэ, прибывший во Владивосток из Хуньчуня для отправки в Китай тела убитого китайца, встретился с Ли Гуем и… объявил о пожаловании последнему чиновничьего звания и назначении начальником «манзовского» населения всего Южно-Уссурийского края! Ли Гуй, видимо, решил, что теперь он не обязан оказывать содействие русским официальным лицам. За своевольные действия Ли Гуя арестовали и собирались выдать хуньчуньскому фудутуну. Однако пограничный комиссар Н.Г. Матюнин, узнав, что китаец уже три с лишним десятка лет проживает в Уссурийском крае, признал его русским подданным и приговорил к высылке в отдаленные селения области. Приговор послали на утверждение областному военному губернатору, которым в то время был герой «Манзовской войны» М.П. Тихменев. После долгого рассмотрения дела в областном присутствии губернатор вынес неожиданное решение… освободить Ли Гуя. Что-то в истории с Наперстковым показалось Тихменеву странным. Разобраться в деле до конца не получалось: потерпевший от китайцев штабс-капитан уже покинул край. Получив свободу, Ли Гуй не стал возвращаться на Сучан, зато очень быстро оказался… в Хуньчуне.Для поимки новоявленного «наместника» на Сучан пришлось вновь посылать войска. Подполковник Винников с 50 солдатами высадился в устье Сучанa, а полковник Рябиков с ротой двигался ему навстречу от верховьев. Трудности похода замедляли продвижение отрядов, и Ли Гуй конечно же не замедлил этим воспользоваться. С четырьмя десятками боевиков «старшине» удалось улизнуть в Китай. Его «милиция» рассеялась по «манзовским» фанзам, а русским войскам в качестве трофеев достались чиновничья шапка Ли Гуя, указ о его назначении «правителем», распоряжение о строительстве укреплений, печать, знамя, небольшая пушка, 4 пуда пороха, 28 ружей и револьверов, 42 пики и около тысячи патронов.
Больше о Ли Гуе в Уссурийском крае не слышали…
Прoкoммeнтировaть
Трагедия «Вольного шкипера» Бюргер 17:31:19
В ряду первопроходцев Дальнего Востока фигура этого человека стоит особняком. Необычна его судьба, необычно и звание — «вольный шкипер». Не «офицер флота», не «флотский штурман», а именно «шкипер», да еще и «вольный»… За романтическим флером, окутавшим название профессии нашего героя, скрывается простой и понятный смысл. «Вольным шкипером» в старой России именовали судоводителя торгового флота, не состоявшего на государственной службе. Фридольф (Фабиан) Гек был финном и подданным Российской империи. Рожденный в 1836 г. окрестностях столицы Великого княжества Финляндского, мальчик уже в 11 лет ступил на палубу корабля. Первая судовая должность будущего исследователя дальневосточных морей — кают-юнга, или, попросту говоря, мальчик для разнообразных поручений. На заре своей морской карьеры юнга вряд ли помышлял о морях Тихого океана: бриг «Ольга», первое судно Гека, курсировал между Финским заливом и портами Англии. Гулль, Лондон, Плимут, Кардифф… Случались заходы в норвежские и германские гавани.
Пройдя тяжелую, но хорошую школу на корабле, Фридольф Гек поставил себе цель «перебраться на шканцы» . Путь к офицерским нашивкам и должности капитана лежал через мореходную школу, располагавшуюся в Або (ныне Турку). Здесь таких же, как Гек, юнг учили премудростям математики, астрономии и навигации. Учеба началась в 1854 г., а уже через два года юный моряк держал экзамен на звание штурмана. Впрочем, успешная сдача экзамена поначалу не отразилась на положении Гека: в судовую роль корабля «Джо» питомец мореходки был по-прежнему записан юнгой… Книжные знания нужно было подтвердить на деле. Три года ходил молодой Гек вокруг Европейского континента, посещая знакомые и незнакомые порты Англии, Франции и Италии. Постепенно юноше стали доверять все более и более сложную корабельную работу. В августе 1857 г. Фридольф Гек впервые поднялся на палубу китобойца. Судно «Граф Берг», отправлявшееся в дальний промысловый рейс в Тихий океан, принадлежало «Русско-Финляндской­ компании». Так юнга Гек, ставший гарпунером, впервые оказался в тихоокеанских водах и приобрел навыки профессии, на долгие годы ставшей его главным занятием.
Возвращение «Графа Берга» на Балтику пришлось на 1861 г. За год до этого под «высокую руку» императора Александра II перешли земли Уссурийского края. Вряд ли будущий молодой моряк обратил внимание на подобную новость — будущего уссурийского землевладельца волновали совсем другие события. Пришла пора воплощения давней мечты. В октябре 1862 г. Фридольф Гек вновь переступил порог Абоского мореходного училища. Опыт и практические знания, приобретенные в дальних плаваниях, помогли быстро подготовиться к «испытанию». Наставники, экзаменовавшие молодых навигаторов, не могли не отметить юношу: толков, понятлив, ответы «отскакивают от зубов». К тому же чувствуется подлинный опыт и морская закалка. «Достоин!» — решили морские волки, и 23 марта 1863 г. Фридольф Гек получил свидетельство «вольного шкипера».
В то время, как новоиспеченный капитан осваивался в роли «первого после Бога», за тысячи верст от Финляндии, на южном побережье Приморья, происходили события, сыгравшие важную роль в дальнейшей судьбе шкипера Гека.
Солдаты-линейцы и амурские казаки, в приказном порядке переселявшиеся в Уссурийский край начиная с 1858 г., едва справлялись с задачей охраны китайской границы. Об освоении пустынного края силами таких заселыциков не могло быть и речи. Даже самые недалекие бюрократы понимали, что Дальний Восток нуждается в крестьянском труде. С 1859 по 1860 г. в Уссурийский край прибыли 264 крестьянские семьи. Это были государственные крестьяне, то есть те, чьим владельцем-помещико­м считалось правительство. Надо полагать, что согласия мужиков на переезд к черту на рога тогда никто не спрашивал… Ситуация изменилась 19 февраля 1861 г., когда государь император Александр Николаевич даровал рабам волю, заслужив славу Освободителя. Отныне одной начальственной воли для переселения крестьян на далекую окраину было недостаточно. Мужиков необходимо было привлечь перспективой материальной выгоды.
Сперва правительство щедро посулило каждому переселенцу 100 десятин приморской земли по прибытии в край. Однако и это не подвигло крестьянские массы собираться в путь: больно дорог и труден был переезд, да и неизвестно было, что представляют собой обещанные земли. Для изыскания мест, наиболее пригодных для заселения и распашки, в 1866 г. в Приморье прибыла экспедиция во главе с уроженцем Эстляндии Гаральдом Фуругельмом. Его старший брат Йохан, в православии ставший Иваном, был моряком и старым дальневосточником. Бывший правитель Русской Америки, Иван Васильевич Фуругельм в 1866 г. имел чин контр-адмирала и занимал пост военного губернатора Приморской области. Осмотрев «владения» брата, Гаральд Фуругельм положил глаз на плодородную долину реки Сучан, где уже появились две русские слободы, Владимирская и Александровская. Сучан впадал в удобную бухту, в 1859 г. самим графом Муравьевым-Амурским­ названную Находка. Бухта как нельзя лучше подходила для создания порта и связи новых поселений с внешним миром. Кроме порта необходимо было учредить почту и навести переправы через реки, лежавшие на пути с Сучана во Владивосток и Посьет.
Прибыв в Николаевск-на-Амуре­, Гаральд Фуругельм представил брату-губернатору обстоятельный доклад о мерах по подготовке области к приему переселенцев. Иван Фуругельм поддержал инициативы родственника, и доклад начал свое путешествие по инстанциям, обрастая записками и резолюциями. В апреле 1868 г. Департамент уделов Министерства императорского двора объявил о решении создать в Южно-Уссурийском крае факторию, под которую отводилось 167 тысяч десятин земли на восточном берегу Уссурийского залива, на острове Русский и в других местах. Управляющим факторией был назначен Гаральд Фуругельм, получивший широкие полномочия. В первые же два года правительство намеревалось потратить на обустройство фактории и прием колонистов 200 тысяч рублей. В дальнейшем управляющий удельными землями Южно-Уссурийского края должен был получать из казны по 26 тысяч рублей ежегодно.
По рекомендации братьев Фуругельм правительство решило «посадить» на удельных землях трезвых и работящих «финляндцев». Впервые переселение колонистов на Дальний Восток было решено произвести морским путем. Первая партия из 44 переселенцев собралась в Або и в 1868 г. взошла на борт паровой шхуны «Находка». Следующие полсотни будущих приморцев образовали товарищество в Гельсингфорсе. Во главе второй партии переселенцев встал… наш знакомый Фридольф Гек, также решивший связать жизнь с далекой тихоокеанской окраиной.
В конце августа 1869 г. в бухту Находка прибыл бриг «Император Александр II», доставивший колонистов во главе с Фридольфом Геком, избранным товарищами на роль предводителя. На берегу залива уже были намечены места для строительства зданий и сооружений порта, нарезаны земельные участки. Гек также получил свой надел в бухте Гайдамак. Казалось, жизнь фактории налаживается, как вдруг, словно по мановению чьей-то злой руки, на колонистов посыпались беды. Шхуна «Находка», доставлявшая из Китая все необходимые припасы и материалы, потерпела крушение. Отрезанные от мира «финляндцы» были вынуждены перейти к натуральному хозяйству. За почтой приходилось отправлять ходоков во Владивосток, при этом пешая «прогулка» посланцев занимала неделю. И все же не это составляло главную трудность в жизни колонии. С первых дней на уссурийской земле «финляндцы» ощутили опасное соседство хунхузов. Выбитые из долины Сучана во время «Манзовской войны», разбойники в начале 1870-х гг. вновь появились в этих местах, чтобы вернуться к своему излюбленному занятию — промывке золота. Россыпи драгоценного металла послужили одним из главных доводов в пользу создания удельной фактории. По иронии судьбы они же, а вернее, неспособность правительства наладить эффективную добычу золота послужила одной из причин ликвидации фактории в 1873 г. К этому времени хунхузы были фактическими хозяевами не только золотых месторождений, но и всей окрестной тайги. В страхе перед набегами «краснобородых» колонисты-финны старались держаться вместе, но и это мало помогало. Закончилось тем, что к 1880 г. «финляндцы», бросив с трудом налаженное хозяйство, один за другим перебрались во Владивосток и его окрестности.
А что же наш герой? Став собственником земли, Гек не стал землепашцем. Вместо этого «вольный шкипер», ставший к тому времени отцом семейства, принял предложение купца Линдгольма наладить в дальневосточных морях китобойный промысел. На деньги компаньона Гек снарядил крепкое судно и, набрав команду, вышел в море. Дела шли хорошо, чему способствовала изобретательность шкипера, сконструировавшего оригинальную гарпунную пушку.
Единственное, что досаждало шкиперу, была тревога за семью. Из Находки приходили все более пугающие известия, и наконец настал день, когда выносить все это стало невмоготу. Гек сообщил Линдгольму, что прекращает рейсы. На деньги, которые удалось скопить, шкипер в 1877 г. приобрел участок земли на полуострове Сидими. Место, расположенное на западном берегу Амурского залива, почти напротив Владивостока, казалось уютным и спокойным. Вскоре на берегу маленькой бухты вырос дом, окруженный хозяйственными постройками. Ферма отставного шкипера в изобилии производила хлеб, молоко и овощи, которые хозяин возил во Владивосток на собственной маленькой шхуне. Дела шли хорошо, и в 1879 г. по соседству с Геком решил поселиться уже знакомый нам М.И. Янковский, только что окончивший службу на золотых приисках острова Аскольд.
В июне 1879 г., по просьбе нового соседа, Гек вывез с Аскольда его имущество, а затем отправился во Владивосток за самим Янковским и его семьей. По возвращении на свою ферму шкипер застал ужасную картину. Двери дома были сломаны, а имущество разграблено. Гражданская жена Гека была повешена в задней комнате со связанными руками. Два конюха и работник были жестоко убиты, а семилетний сын шкипера пропал без вести. Сомнений не было: хунхузы, казалось оставшиеся в прошлом, нанесли страшный визит бывшему находкинскому колонисту. Разбойники долго следили за фермой и, судя по состоянию трупов, совершили нападение в первую же ночь после отплытия Гека. Погрузив награбленное на шлюпки, также позаимствованные в хозяйстве шкипера, хунхузы удалились.
Потрясенный Гек долго не находил себе места. Он надеялся выкупить у хунхузов своего малолетнего сына, однако никаких следов мальчика найти так и не смог. Жить на ферме становилось все труднее, страшные воспоминания преследовали Гека. Моряк искал забвения в море, все чаще уходя на своем суденышке. Со временем Гек стал капитаном шхуны «Надежда», а с 1892 г. — командиром шхуны «Сторож», охранявшей от браконьеров котиковые лежбища Берингова моря. В 1894 г. на судне Гека был поднят таможенный флаг, а шкипер получил право таможенного досмотра иностранных судов. Помимо дел службы «вольный шкипер» занимался описью берегов Камчатки, Кореи и Японского моря. Результаты съемок регулярно поступали в Главное гидрографическое управление русского флота в Петербурге. В знак уважения к самоотверженным усилиям энтузиаста большинство географических названий, присвоенных «вольным шкипером», было сохранено. По сей день их можно найти на картах дальневосточных морей.
Время притупило боль утраты. Гек обрел новую семью, слыл состоятельным и уважаемым человеком. И все же тяжелые мысли продолжали посещать шкипера. Возможно, их влиянием объясняется странная болезнь, поразившая Фридольфа Гека в последние годы жизни. Он стал страдать бессонницей, потом к ней добавились мучительные головные боли и помрачение рассудка. В 1904 г. этот сильный и одаренный человек застрелился…
Нападение на ферму Гека стало одним из самых нашумевших деяний уссурийских хунхузов за всю историю края. Сообщение об этом происшествии в ноябре 1879 г. появилось даже в центральной российской газете того времени — «Санкт-Петербургски­х ведомостях». Возникает вопрос: а был ли визит «краснобородых» банальным разбоем? Случайным его совершенно точно не назовешь. С одной стороны, похищенное имущество свидетельствовало о корыстных намерениях бандитов. С другой стороны, бросается в глаза тот факт, что разгром фермы был учинен после того, как ее продукция завоевала признание владивостокских покупателей. Не исключено, что Гек попросту перешел дорогу «манзам», державшим в своих руках снабжение столицы Приморья продуктами огородничества. Бизнес приносил китайцам огромные доходы, и появление удачливого конкурента каждый раз вызывало их крайнее недовольство. Еще в 1877 г. на окраине Владивостока чуть было не произошло массовое побоище между китайцами и корейцами, пытавшимися, выражаясь современным деловым языком, «занять сегмент овощного рынка». Кровопролитие предотвратило только появление солдат гарнизонного караула.
Похищенный сын Гека, возможно, предназначался «краснобородыми» для шантажа отца. Об этом свидетельствует тот факт, что обычного требования уплаты выкупа хунхузы шкиперу так и не прислали…
Примечательно, что спустя три года после разгрома фермы на полуострове Сидими такое же нападение было совершено хунхузами на усадьбу другого приморского предпринимателя — К. А. Купера. 27 апреля 1882 г. в заливе Пластун Купер обнаружил разграбленным и сожженным свой дом. На пепелище купец нашел тела своих сыновей Евгения и Иосифа, а также двух китайцев — компаньона Чжун Сицзина и приказчика Ма. Нападавшими был угнан скот Купера и разграблено имущество на сумму 23 тысячи рублей. Подозрение властей пало на шестерых китайцев: Шунь Чжа, Сун Тая, Цзун Вэньцая, Ли Хуэйшаня, Ма Ю и Ян Юнсина. Все шестерых взяли под стражу и отправили на следствие в Хабаровку. Здесь в судьбу задержанных вмешался известный купец Цзи Фэнтай или, как называли его русские, Николай Иванович Тифонтай. Тифонтай взял китайцев на поруки, а дальнейшее расследование подтвердило невиновность всех шестерых. Злодеями оказались совсем другие китайцы, незадолго до трагедии появившиеся в Пластуне и нанявшиеся к Куперу на работу, а также их сообщники, проживавшие в окрестностях усадьбы. Из семерых бандитов удалось арестовать только одного, некоего Ван Цзичэна, да и тот в сентябре 1884 г. ухитрился сбежать с камень-рыболовской гауптвахты, вырыв подкоп и унеся при побеге кандалы…
Как можно заметить, налет был организован разбойниками почти по такому же сценарию, что и нападение на ферму Гека! При этом известный владивостокский купец Я. Л. Семенов в 1885 г. прозрачно намекал на то, что жестокая расправа хунхузов с сыновьями Купера была вызвана его попыткой составить конкуренцию китайцам в весьма доходном промысле морской капусты. Комментарии, как говорится, излишни!
Прoкoммeнтировaть
Ратные будни казаков Бюргер 17:29:54
«Манзовская война» была хорошим уроком недоброжелателям России на Дальнем Востоке. К сожалению, этот урок довольно быстро оказался забыт. Китайское население Уссурийского края, сократившееся было в 1868 г., спустя пару лет начало быстро увеличиваться. При этом русские власти по-прежнему не могли уследить ни за переходом китайцев через границу, ни за их расселением в крае, ни за дальнейшей деятельностью. Даже попытки просто «пересчитать» находящихся в русских пределах китайцев не давали результата. Едва в уссурийской тайге умолкла стрельба, как 8 октября 1868 г. военный губернатор Приморской области контр-адмирал И.В. Фуругельм предписал чиновнику особых поручений Залесскому «отправиться во Владивосток и наблюсти за производством переписи манз». Перепись думали завершить к 1 января 1869 г. Срок вышел, и чиновник вынужден был доложить губернатору… о своем фиаско.
К 1874 г. только на восточном берегу Уссурийского залива, от реки Цемухэ до бухты Находка, число китайских фанз значительно увеличилось по сравнению с 1868 г. Именно этот район стал главной базой китайских разбойников на территории Приморья.
Хунхузы проникали в русские пределы в основном из Саньсинской области Маньчжурии. Этот лесистый горный район на юго-востоке провинции Хэйлунцзян предоставлял разбойникам хорошее убежище от преследования, а плодородные равнины рек Сунгари и Мурень кормили их и давали средства для снабжения одеждой, оружием, лошадьми и прочим. Сильно облегчала жизнь хунхузов в этом районе близость русской границы, а также административной границы Хэйлунцзяна с провинцией Гирин. В борьбе с «краснобородыми» власти двух провинций действовали без согласования и часто попросту мешали друг другу. Хорошо знавшие об этом хунхузы, почуяв опасность в одной провинции, легко находили убежище в другой. При совсем уже неблагоприятном раскладе можно было уйти на русскую территорию, тем более что с китайской стороны граница двух империй никем не охранялась.
В Уссурийском крае хунхузы были полноправными хозяевами жизни «манзовского» населения, которое, как правило, беспрекословно выполняло все их требования. Как и в Маньчжурии, мирное население не только снабжало «братьев» всем необходимым, но и обеспечивало им «прикрытие» в виде поручительства перед властями. Показателен такой случай: в середине 70-х гг. XIX в. хуньчуньские власти передали русским коллегам информацию о 300 хунхузах, находящихся на российской территории. В ходе проведенного розыска оказалось, что большинство указанных лиц… спокойно проживают во Владивостоке и его окрестностях, имея выданные администрацией «билеты» (визы) на право пребывания в городе. Все документы были выданы на основании поручительств «манз» — постоянных жителей края.
Главной силой, защищавшей край от пришлых хунхузских шаек, были казаки. Первые из них пришли на Уссури из Забайкалья в 1858 г., а уже спустя пять лет в крае было 29 казачьих станиц. 29 декабря 1858 г. было создано Амурское казачье войско, земли которого простирались от Шилки и Аргуни до побережья Японского моря. Казаки-уссурийцы долгое время составляли Уссурийский пеший казачий батальон Амурского войска. Ратная служба казаков-дальневосто­чников началась в мае 1868 г., когда начальник штаба войск Приморской области полковник М.П. Тихменев приказал командиру батальона подполковнику Н.Ф. Маркову выставить для усмирения мятежных «манз» роту из 150 отборных казаков. Уроки «Манзовской войны» показали, что, действуя в пешем строю, станичники плохо справляются с преследованием хунхузов. С учетом боевого опыта в 1869 г. была сформирована Уссурийская конная казачья сотня — своего рода «силы быстрого реагирования», преследовавшие шайки, что приходили из Китая и промышляли в приграничных районах края. Подразделение состояло из 131 всадника и прикрывало район до 600 верст в длину по линии границы. Личный состав сотни распределялся следующим образом: в селе Турий Рог стоял пост (караул) из 10 человек, а на посту Суйфунском (то есть на расстоянии 200 верст) находился отряд из 20 человек. Затем на протяжении около 250 верст до Хуньчуньского караула, где от сотни стоял отряд из 15 человек, граница была пуста. На расстоянии 25 верст от Хуньчуньского был расположен караул Корейский, где были расквартированы 10 казаков. Существовал еще Монгугайский караул в составе 11 человек, удаленный от границы и предназначавшийся для защиты от хунхузов корейских поселений. Еще два взвода составляли резерв части, находившийся в селе Камень-Рыболов.
Бойцы и командиры Уссурийской сотни часто выполняли поручения русского пограничного комиссара — специального чиновника, представлявшего интересы русских властей на границе. Пост пограничного комиссара в Уссурийском крае с резиденцией в урочище Новокиевском был учрежден в 1869 г. (в 1881 г. «офис» чиновника переехал в село Никольское — нынешний город Уссурийск). В обязанности комиссара входило решение с китайскими властями мелких пограничных вопросов, надзор за въездом китайских подданных и торговлей, а также защита жителей приграничных районов. Главная опасность для населения исходила от хунхузов, в борьбе с которыми комиссар опирался в первую очередь на казаков.
Долгие годы на посту погранкомиссара в Уссурийском крае трудился Н.Г. Матюнин, пользовавшийся уважением китайских коллег. Весной 1879 г. в его присутствии казаки Уссурийской сотни сожгли в 30 верстах от селения Турий Рог деревянную крепость хунхузов Кунигуй. Стены этого укрепления имели более 4 метров в высоту, 180 шагов длины и 125 ширины; двое крепких ворот защищались двумя двухъярусными баштами. Возникновение хунхузского «замка» было связано с именем могущественного чжангуя Суй Бинвана, в середине 1870-х гг. сколотившего на реке Мурень, у самой русской границы, шайку из 200 хунхузов. Построив Кунигуй, Суй Бинван хранил здесь большие запасы продовольствия и амуниции. Одна половина его банды, чередуясь ежемесячно с другой, работала на золотых промыслах в 80–100 верстах от Саньсина, в местности Тайпинго. Сам предводитель с остальными товарищами проживал в крепости, при случае грабил караваны или конвоировал их за большую плату, охраняя товары от мелких банд, а нередко даже от правительственных отрядов, весьма падких на чужое добро. Зиму банда проводила в крепости, проживая в свое удовольствие. Суй Бинван держал в страхе все окрестное население, вынуждая его ежегодно составлять общественные «приговоры» о благополучии края и отсутствии хунхузов и представлять эти документы вкупе с ценным подарком фудутуну в Нингуте. Начальник области, ограждаясь формально от ответственности, находил выгоду в потворстве банде.
Вольготное существование Суй Бинвана имело одно весьма немаловажное объяснение. Он приходился родственником… нингутайскому фудутуну Шувану. Столь прямая и близкая связь с главой местной администрации обусловила целое направление деятельности атамана. Он преследовал мелкие банды хунхузов и выдавал их облеченному властью родичу. Таким образом Суй Бинван, по выражению китайского народа, «одной стрелой убивал двух орлов»: не только зарабатывал определенную плату, но и уничтожал конкурентов.
Знаменитого предводителя погубил случай. При встрече с небольшим отрядом войск, высланным против него из Саньсина, Суй Бинван истребил всех солдат до последнего человека. Происшествие получило огласку и стало известно в столице. Из Пекина поступило строгое приказание схватить и казнить виновного. Сообразив, что родственник перегнул палку, нингутайский фудутун решил срочно спасать собственную шкуру, пригласил атамана на частное свидание, арестовал и повесил. Шайка Суй Бинвана частью рассеялась, однако 140 человек, выбрав нового предводителя, продолжили свою деятельность в Маньчжурии и в русских пределах. При этом на русской территории «братья» пользовались помощью многочисленных сообщников. Так, проживавший в посту Камень-Рыболов китаец Цао (Сяо) Фунсян долгое время доставлял хунхузам порох и свинец, а в случае появления войск предлагал себя в проводники и отводил русские отряды по ложной тропе, давая банде время скрыться за границу. По неясной причине все эти фортели долгое время сходили Цао с рук. Когда же русское начальство в конце концов в 1880 г. выдворило китайца, он не только не понес никакого наказания за связи с хунхузами, но и занял довольно высокое положение в китайской администрации.
Наследники Суй Бинвана, продолжая разбойничать, могли воспользоваться его «замком». Чтобы не допустить этого, комиссар Матюнин с казаками совершил рейд на китайскую территорию и сжег крепость. У читателя может возникнуть справедливый вопрос: как русский чиновник, сопровождаемый русским военным отрядом, мог предпринимать подобные действия на территории другого государства? Такие «вольности» в 70–80-х гг. XIX в. были довольно частым явлением. Командирам отрядов, преследовавших хунхузов на русской территории, зачастую приходилось перехватывать разбойников уже на китайской земле — иначе возвращение отдохнувшей шайки было делом ближайшего времени. К тому же линия границы была в то время настолько плохо обозначена на местности, что в пылу погони русские военные иной раз просто не замечали, как оказывались в Китае. Есть сведения, что китайские приграничные власти при неофициальных контактах с русскими представителями зачастую сами просили военных «не стесняться» заходить в пределы Поднебесной для уничтожения бандитов. Впрочем, официальный Пекин реагировал на подобные случаи чрезвычайно болезненно. Русское правительство демонстрировало двойственный подход к проблеме: с одной стороны, «экскурсии» войск в глубь китайской территории не приветствовались, с другой — еще в 1869 г. МИД империи направило нашему посланнику в Пекине генералу А.Е. Влангали инструкцию, коей последнему предписывалось заявить Цинскому правительству, что русское «местное начальство вынуждено будет предпринимать поиски и вне наших пределов для уничтожения злонамеренных шаек».
В 1879 г. командир Уссурийской конной сотни майор Ножин, преследуя с подчиненными одну из таких шаек, перешел границу и по ошибке имел столкновение с отрядом китайских войск, приняв их за хунхузов. По этому поводу возникла переписка между военными ведомствами и министрами иностранных дел двух стран. Для разбора инцидента с русской стороны был командирован знакомый нам НГ. Матюнин, а с китайской была назначена комиссия. По результатам переговоров 9 августа 1879 г. Матюнин доносил начальству, что китайские представители удостоверились в ошибке и отсутствии злого умысла со стороны майора Ножина. Однако еще до получения доклада комиссара Министерство иностранных дел поспешило выразить китайскому правительству сожаление о случившемся.
В ноябре 1877 г. в верховьях рек Сианхэ и Мурень казаки Уссурийской сотни имели одно из самых горячих дел с хунхузами. Шайка разбойников численностью около ста человек, ограбив множество «манзовских» фанз и захватив в плен несколько русских крестьян-охотников,­ пыталась прорваться в Маньчжурию. Первоначально запуганные бандитами «манзы» сообщили властям неточные сведения о количестве хунхузов, в связи с чем в погоню отправился взвод казаков под командованием хорунжего Токмакова.
Когда в верховьях Сианхэ шайка была настигнута и истинное положение дел выяснилось, Токмаков отправил двух казаков за подкреплением в Камень-Рыболов, а сам с оставшимися подчиненными вступил в перестрелку с хунхузами. Действуя цепью и умело пользуясь пересеченной местностью, казаки в течение двух суток преследовали «краснобородых». Сознавая свое численное превосходство, последние проявили упорство и несколько раз пытались атаковать русских. Меткие залпы каждый раз заставляли хунхузов отступать с потерями. Обоз с награбленным добром сильно замедлял движение шайки, что, разумеется, было только на руку преследователям. Когда на соединение с Токмаковым прибыл второй взвод под начальством хорунжего Павленко, погоня уже продолжалась на китайской территории. Командование объединенными силами казаков принял старший по возрасту Павленко. Русский отряд перешел в наступление, разбил шайку и гнал ее остатки на протяжении 100 верст (!) в глубь территории Китая. Не обошлось без потерь: хорунжий Токмаков получил пулевое ранение, уряднику Федотову осколком фальконетной картечи разорвало ухо, а приказный Герасимов был ранен копьем в грудь. Кроме того, был легко контужен пулей в верхнюю часть живота рядовой казак Николаев. Раненым оказал помощь сотенный фельдшер Овчаренко, помощь доктора медицины Берга понадобилась только хорунжему Токмакову. Трофеями отряда стали 7 хунхузских лошадей, седла, оружие и разного рода снаряжение. Были освобождены пленные: двое крестьян деревни Ильинки и один крестьянин деревни Троицкой. Отбитые у хунхузов 16 голов скота были возвращены законным владельцам. Единственного хунхуза, которого удалось взять в плен, казаки сдали пограничному комиссару для передачи в Хуньчунь.
В части отваги, выносливости и боевых навыков казаки Уссурийской сотни могли поспорить с кем угодно. В 1880 г. корреспондент газеты «Русский инвалид» писал из Приморья: «Казаки Уссурийской конной сотни, содержа кордон по границе и зачастую преследуя появлявшиеся шайки хунхузов, делают по 100 верст в сутки, да при морозе в 25°, а в осеннее, самое бойкое у нас время бывали случаи, когда приходилось делать и по 400 верст в пятеро суток». Хунхузы боялись конных строевых казаков. «Оседлые» шайки, постоянно орудовавшие на территории края, старались держаться в районах к востоку от Уссурийского залива — подальше от войсковых земель.
В конце 1880-х — начале 1890-х гг. количество хунхузов, промышляющих в русских пределах, стало расти пугающими темпами. Свинью, сами того не ведая, подложили китайские власти. В 1886 г. они разогнали уже упоминавшуюся Желтугинскую золотопромышленную республику в Маньчжурии. Она с 1883 г. существовала на севере Маньчжурии на берегах речки Лаогоу (Желтуги), впадавшей в Аабазику — небольшой приток Амура. Сейчас это место находится в уезде Мохэ провинции Хэйлунцзян.
Погибая, желтуга «выплеснула» на русскую территорию целую волну преступного люда. Одна Уссурийская конная сотня уже не могла справиться с расплодившимися «братьями». В 1887 г. для отражения хунхузов были образованы летучие отряды, комплектовавшиеся казаками разных казачьих войск. 26 июня 1889 г. произошло еще более важное событие: казачье население долины Уссури и Южно-Уссурийского края, составлявшее Уссурийский батальон (с ноября 1879 г. — полубатальон) Амурского войска, было выведено из состава последнего и образовало новое, самое молодое русское казачье войско — Уссурийское. Из земель, отведенных ему в составе Приморской области, была образована особая единица — округ Уссурийского казачьего войска, разделенный на три участка. Во главе ее встал окружной начальник. 14 июля 1889 г. было принято дополнительное постановление о подчинении войска губернатору Приморской области. Первоначально временное войсковое управление находилось в Благовещенске, а после вступления в должность наказного [9] атамана уссурийцев губернатора Приморской области оно в 1890 г. перебазировалось во Владивосток. Только для действия в составе летучих отрядов уссурийцы в конце XIX в. выставляли 249 бойцов. Кроме того, в разные районы Приморской области направлялись контингента казаков Амурского и Забайкальского войск.
С 1889 г. дальневосточных станичников снабдили инструкцией по обороне от нападений хунхузов. В каждом поселении надлежало создать поселковый караул. Казаки, назначенные в караул, формировали несколько сторожевых постов с конными разъездами. Задачей караула был первый отпор разбойникам и обеспечение сбора поселкового ополчения, которым командовал станичный атаман. Однако преследование бандитов разрешалось только под командой офицера. По-видимому, это было связано с опасением, что казаки могут невзначай вступить в бой с хунхузами на китайской территории. Ополчению предписывалось направляться в район сбора полка или полубатальона.
Казаки не просто гонялись за разбойниками, совершившими то или иное преступление. Они старались завязать добрые отношения с китайскими соседями и загодя получать от них информацию о намерениях хунхузов. Впрочем, бывало в отношениях станичников с китайцами всякое. Нередко звучали жалобы «манз» на обиды, причиненные казаками. Обоснованные претензии рассматривались властями, и виновникам приходилось держать ответ. В октябре 1882 г. двое уссурийских казаков, за год до того убившие пятерых китайцев, были расстреляны, еще сорок нижних чинов и офицер долгое время были под следствием по этому делу.
Водился и еще один грех за казаками: крайне неохотно преследовали они контрабандистов, возивших из Китая сулю — так, на корейский манер, называли в Южно-Уссурийском крае китайскую водку. Уж больно жаловали станичники это пахучее и крепкое хмельное зелье. В отчете, представленном губернатору Приморской области в 1876 г., комиссар Матюнин жаловался, что сулю возят под самым носом у казачьих караулов. При этом казаков можно было если и не оправдать, то понять: бутылка сули из контрабандного маньчжурского спирта в 1891 г. стоила в крае 10–12 копеек, тогда как водка русского производства обходилась в 20, а то и 30 копеек за бутылку. Веселие Руси есть пити…
Пример бравых уссурийцев вдохновлял китайских соседей, живших вдоль русской границы, на сопротивление «краснобородым». В апреле 1896 г. в верховьях реки Мурень объявилась шайка из 15 разбойников, перекочевавшая в эти места из Айгунской области Маньчжурии. Бандиты ограбили несколько фанз, опустошив кладовые и раздев хозяев буквально до нитки. Пострадавшие пожаловались соседям. В итоге образовался отряд, настигший шайку и безжалостно истребивший всех хунхузов. Тела бандитов китайцы зарыли, насыпав в качестве своеобразного назидания высокий курган.
С началом Первой мировой войны основная часть казаков Приморья ушла в действующую армию. Однако оставшиеся уссурийцы, в рядах которых оставались юнцы и старики, не забывали о своем долге защитников границы. Осенью 1915 г. конный разъезд из станицы Полтавской сумел перехватить обоз с оружием, который контрабандисты пытались переправить в Китай для продажи «братьям». Конфискованные возы завернули в станицу, оружие сложили в здании станичного правления, а арестованных возчиков посадили под замок. На следующий день к станичному атаману уряднику Василию Шереметьеву пришли китайцы, сообщившие, что хунхузы замышляют спустя сутки напасть на Полтавскую и отбить «свое» добро. Атаман решил заманить «краснобородых» в ловушку. По его приказу молодежь устроила вечернее гулянье. В то время как в сумерках по всей станице раздавались песни, вооруженные подростки и неробкие женщины под руководством бывалых стариков скрытно занимали огневые позиции вокруг правления. Глубокой ночью ничего не подозревавшие хунхузы тремя группами вошли в село и стали втягиваться на центральную площадь. Внезапно ночную тишину разорвали выстрелы казачьих винтовок. Со всех сторон на ошеломленных хунхузов обрушился град пуль. Спустя полчаса, потеряв около сотни убитыми, «братья» бежали. С восходом солнца атаман Шереметьев со взводом казачат пустился в погоню. Хунхузы быстро уходили вдоль границы к югу, как вдруг, в четырех верстах от деревни Корфовки, наткнулись на засаду. Атаман поселка Николо-Львовского Алексей Ефтеев, узнав о ночном бое в Полтавской, поспешил на выручку. Группа молодых парней под его началом удерживала банду до подхода преследователей. Наскакавшие полтавцы с ходу порубили хунхузов, уничтожив и взяв в плен свыше полусотни «краснобородых». Победа досталась храбрецам малой кровью. К сожалению, в последнем бою получил тяжелую рану николо-львовский атаман урядник Ефтеев, спасавший молодого казачонка. По пути на станцию Гродеково, где была железнодорожная больница, исправный казак скончался…
Одно из последних крупных столкновений уссурийских казаков с «краснобородыми» в предреволюционные годы имело место осенью 1916 г. 20 сентября двое казаков из поселка Богуславка, И. Зырянов и И. Кутузов, отправились на охоту. Переночевав на соседней корейской заимке, станичники уже собирались домой, как вдруг фанзу окружили 40 вооруженных китайцев. Попытавшийся оказать сопротивление Зырянов был убит, а его товарища бандиты увели к месту своей стоянки. На следующий день Кутузову позволили вернуться домой, отобрав лошадь, ружье и прочее имущество. На рассвете 30 сентября хунхузы явились в Богуславку. Несмотря на недавнюю историю с охотниками, нападение почему-то застало жителей врасплох: большинство бросилось бежать в направлении поселка Нестеровского, а сопротивление «краснобородым» в первые минуты попытался оказать только казак Туров. Хунхузы двинулись по сельской улице, грабя и поджигая дома. В это время казаки П. Швецов, X. Меновщиков, Н. Федосеев, А. Дожевников и П. Толочкин устроили на пути банды засаду. Подпустив китайцев на близкое расстояние, они открыли плотный огонь из винтовок, первым же залпом уложив двоих и ранив нескольких злодеев. Не выдержав обстрела, хунхузы обратились в бегство. На улице остались лежать 9 убитых, а раненых разбойники увезли с собой на захваченных подводах.
К этому времени о происходящем в Богуславке уже было известно в близлежащих поселках Нестеровском, Барановичи, а также на станции Гродеково. Быстро собранный отряд из 60 добровольцев выступил в погоню и сумел настигнуть банду в 8 верстах от Богуславки. Хунхузы, численность которых, по оценкам казаков, составляла около 200 человек, заняли удобную позицию на скалистой горе и оттуда принялись обстреливать станичников из трехлинеек и маузеров. В распоряжении бандитов имелась также внушительных размеров ручная пушка, которую обслуживали шесть человек. Под пулями хунхузов семерым казакам удалось подобраться к самому подножию горы и уничтожить четверых «краснобородых». При этом один из смельчаков был ранен в ногу. То затихая, то разгораясь, перестрелка продолжалась до ночи, когда темнота позволила хунхузам начать отход к границе. На следующий день, 31 сентября, казаки вновь настигли банду в урочище Крепостная Падь и обстреляли. Несмотря на упорство преследователей, большинству «краснобородых» удалось-таки уйти на китайскую территорию. Ничего удивительного в этом нет, так как в числе добровольцев было только 17 казаков действительной службы, а подкрепления из Гродекова и Никольска-Уссурийск­ого безнадежно запоздали. При этом артиллерийская батарея была отправлена армейским начальством по «маршруту», полностью исключавшему ее участие в баталии.
Прoкoммeнтировaть
Боевое крещение штабс-капитана Пржевальского Бюргер 17:28:01
Юного Николая никто не мог упрекнуть в робости. Еще молоко не обсохло на губах у кимборовского барчука, а он уже не боялся выходить с дареным ружьецом на крупную дичь, зарядом дроби в глаз укладывая матерого волка. Гувернер братьев Пржевальских, дядюшка Павел Алексеевич Каретников, сам бывалый охотник, с удовольствием подкручивал ус: мой выученик! Никто в семье не сомневался, что сын ветерана 1812 г. рожден для военной службы, да небось еще и в самом горячем месте. «Вырастет Колька — отошли его служить на Кавказ!» — говорили матери соседи.
Для самого Николки Пржевальского охотничьи утехи также были всего лишь закалкой, единственным достойным способом скоротать время в ожидании той волнующей минуты, когда он под гром пушек и пение полковых труб выйдет на поле брани для блистательных подвигов. Именно такой видел военную службу мальчик, разгоряченный чтением книг: красивой, легкой, полной благородных героев, каждый из которых — рыцарь без страха и упрека.
Последний год учебы в Смоленской мужской гимназии дался старшему сыну вдовы Екатерины Алексеевны Пржевальской особенно тяжело. Шла Крымская война, на далеком юге сражался осажденный Севастополь, а он, полный сил 16-летний дворянин, «протирал штаны» за партой. Но вот он, сладкий миг свободы — экзамены позади, а маменька уже давно обещала определить в службу… Радость изрядно подпортило известие о замирении с союзниками, ну да ладно — вся жизнь впереди, найдется и для него ратное дело. Только бы поскорей в полк… Все лето, пока матушка занималась делами имения, а брат Володя корпел над книгами, готовясь к поступлению в университет, Николай с возросшим пылом предавался любимой охоте. 4 сентября 1855 г. во дворе усадьбы с утра стояла исправленная и запряженная коляска — барыня со старшими сыновьями отправлялась в Москву. Начиналась новая жизнь.
11 сентября 1855 г. Николай Пржевальский поступил унтер-офицером в своднозапасной Рязанский пехотный полк 18-й сводной дивизии. Спустя несколько дней сформированная часть выступила в поход. Трудности ежедневных 30-верстных переходов и неприкрашенная полковая жизнь ошеломили юношу. Привыкший к простой, но сытной и вкусной домашней кухне, «рыцарь без страха и упрека» быстро отощал на щах, цветом похожих на «самые грязные помои». Уездный городок Белев Тульской губернии, где в конце 1855 г. оказался Пржевальский, встретил его невыносимым холодом казенной квартиры и раблезианскими нравами армейского офицерства. Юнкерами и вольноопределяющими­ся никто не занимался, и томительное ожидание производства в офицеры скрашивали Пржевальскому книги да… сушеные груши «по 10 копеек ассигнациями за фунт». Слегка разочарованный армейской жизнью, но по-прежнему мечтающий о подвигах, Николай во многом оставался ребенком. Пользуясь свободой, царящей в Белевском полку, к которому он оказался приписан, будущий путешественник уходил в лес «на охоту» и часто плакал там в одиночестве. Крестьяне, встречавшие исхудавшего юношу, участливо спрашивали: «За что тебя, молодого такого, в солдаты-то отдали?»
Прелесть военной службы рушилась в глазах Николая, к тому же объявленный поход полка в Финляндию, о котором он так мечтал, был отменен. И все-таки рано обнаружившая себя твердость характера не позволяла ему бросить службу. Став в ноябре 1856 г. прапорщиком, Пржевальский долгих четыре года тянул военную лямку в разных городах Европейской России. Потаскавшись, по его собственному выражению, «в караул и по всевозможным гауптвахтам и на стрельбу со взводом», будущий путешественник понял, что больше так продолжаться не может. Нужно было брать судьбу в собственные руки, чтобы не пропасть окончательно в захолустье, среди сослуживцев, пропивающих небогатое жалованье вместе с последними крохами разума. Выходом из угнетающей действительности в широкий мир приключений виделось поступление в Николаевскую академию Генерального штаба. Прапорщик Полоцкого полка понимал, что пять лет армейской службы ничуть не обогатили его знанием военных наук. Оставшееся до вступительных испытаний время нужно было потратить с пользой, и Пржевальский засел за книги. По шестнадцать часов в сутки продолжались его штудии. В редкие минуты отдыха, которые позволял себе молодой человек, отвлечься помогали походы по живописным окрестностям Кременца на Волыни, где стоял в то время его полк. Железная воля победила: весной 1861 г. Николай Пржевальский одним из первых среди 180 соискателей выдержал экзамены и был принят в число слушателей академии.
В пору учебы молодого офицера все чаще стали занимать мысли о путешествиях. Все склонности натуры Пржевальского — любовь к охоте и лесным ночевкам у костра, интерес к естественным наукам — благоприятствовали такому выбору. Первоначально он загорелся идеей поиска истоков Белого Нила, но по здравом рассуждении нашел, что для поездки в Африку его средств не хватит. Более достижимыми, по его мнению, были просторы азиатской России и в первую очередь — неизведанные дебри Приамурья, только что вошедшего в состав империи. Еще в бытность свою в Кременце Пржевальский подавал начальству рапорт о переводе на Амур, однако единственным следствием этой инициативы стали три дня заключения на гарнизонной гауптвахте. Теперь великая азиатская река подсказала тему первой научной работы слушателя академии — «Военногеографическ­ое обозрение Приамурского края». Дальний Восток все больше притягивал мысли Николая Пржевальского…
В конце марта 1867 г. в Иркутск прибыл «причисленный к Генеральному штабу Полоцкого пехотного полка штабс-капитан Николай Пржевальский». Это был уже не мальчик, болезненной худобой возбуждавший некогда жалость тульских крестьянок. Рослый и статный, симпатичный, хотя и несколько нервный, штабс-капитан обращал на себя внимание прядью белых волос на виске, резко контрастировавшей с черной шевелюрой и смуглым цветом лица. С момента выпуска из Николаевской академии минуло четыре года, наполненных самыми разнообразными событиями. Было хорошее, например, избрание в феврале 1864 г. в члены Русского географического общества и преподавание в новом Варшавском юнкерском училище. Плохого тоже хватало: служба адъютантом у известного тяжелым и капризным характером начальника 7-й пехотной дивизии, безденежье и вежливый отказ руководства географического общества в выделении средств на изучение Средней Азии… Пржевальский мог считать себя бывалым служакой. Не было в его карьере только одного. Офицеру, в юные годы бредившему подвигами на поле боя, так и не пришлось понюхать пороху. Правда, в мае 1863 г. слушатель старшего курса Николаевской академии Пржевальский принял предложение начальства отправиться на подавление Польского восстания, однако сделано это было не ради сражений, а исключительно для досрочного выпуска «с правами второго разряда». В Польше Пржевальский в основном занимался… охотой, для чего возил с собой ружье и собаку.
Сразу же по прибытии в Иркутск Пржевальский возбудил перед начальством вопрос о командировании его в Уссурийский край для проведения военно-статистическ­их исследований. Собственно говоря, идея такой поездки принадлежала председателю ИРГО П.П. Семенову, который, отказав Пржевальскому в материальной помощи, счел нужным поддержать многообещающего офицера морально и снабдил Николая Михайловича рекомендательными письмами к восточносибирскому генерал-губернатору­ М.С. Корсакову и начальнику штаба войск Восточной Сибири генералу Б.К. Кукелю. Семена инициативы упали на благодатную почву: несмотря на труды Р.К. Маака, М.И. Венюкова, К.Ф. Будогоского и других первопроходцев, Уссурийский край по-прежнему представлял собой огромное белое пятно. Особенно нужны были сведения о путях сообщения Приморья и состоянии поселений — как русских, так и «инородческих», — расположенных на его территории. В начале мая 1867 г. Николай Михайлович получил инструкции иркутского штаба и спустя двадцать дней выехал на Амур.
Несмотря на отсутствие у Пржевальского опыта длительных путешествий, его первая экспедиция оказалась исключительно удачной. Начало осени 1867 г. застало штабс-капитана и его немногочисленных спутников в посту Камень-Рыболов на озере Ханка. Только естественнонаучные изыскания путешественника на Уссури и озере Ханка за два летних месяца дали 1200 образцов растений, 10 звериных шкур, 60 чучел птиц, 22 из которых принадлежали неизвестным ранее видам. Удалось собрать солидную коллекцию насекомых и даже открыть неизвестный вид млекопитающего — черного зайца. Не забывал Пржевальский и о военных задачах своей поездки. Сбором «военно-статистичес­ких сведений» об Уссурийском крае предстояло заняться в оставшееся время. 29 августа 1867 г. экспедиционный отряд в составе Н.М. Пржевальского, помощника-препарато­ра Н.Я. Ягунова и двух солдат выступил из Камень-Рыболова на реку Суйфун. Начиналось путешествие, призванное дать правительству ясную картину заселения нового края, оценить его пригодность для передвижения и расквартирования войск, наметить перспективы его развития. Здесь Пржевальский был пионером: все экспедиции, посещавшие Приморье до него, работали в полосе, прилегающей к русско-китайской границе, и не затрагивали внутренних районов края. Исключением были две экспедиции А.Ф. Будищева, организованные Министерством государственных имуществ (в 1859 и 1866 гг.), однако этот исследователь преследовал специальную цель — изучение приморских лесов.
Поход партии Пржевальского по Уссурийскому краю продолжался до начала 1868 г. 7 декабря усталые и обносившиеся путешественники добрались до залива Святой Ольги. Побывав на реках Цемухэ и Сучан и посетив только что основанные в этих местах русские деревни Шкотову, Владимирскую и Александровскую, Пржевальский поразился бедности поселенцев, с трудом привыкающих к незнакомой природе азиатской окраины. Уже тогда путешественнику бросилось в глаза откровенно недружественное отношение к русским уссурийских китайцев — «манз».
Отдохнув в Ольгинском посту и пополнив походные запасы, путешественники вновь отправились в путь. 18 декабря отряд достиг долины реки Тазуши, густо заселенной «манзами». Как раз в это время на Сучанe начинались китайские волнения, которым спустя несколько месяцев предстояло разгореться в пламя «Манзовской войны»… С берегов Тазуши Пржевальскому и его спутникам предстоял 80-верстный переход через главный хребет Сихотэ-Алиня в верховья реки Лифудин. Экспедиция столкнулась с самыми тяжелыми испытаниями. Столбик термометра опускался ниже отметки 30 градусов, полуметровый слой снега замедлял движение отряда, изматывая людей и животных. Одна из лошадей «издохла от натуги», другая утонула при переправе через реку…
Конечной целью Пржевальского была станица Бельцова в месте слияния рек Даубихэ и Улахэ, дающих начало Уссури. Таким образом, к Новому году Николай Михайлович надеялся достигнуть знакомых мест и замкнуть маршрут своего путешествия. Начавшаяся 30 декабря сильная метель похоронила все планы и заперла путников в убогой китайской фанзе. Здесь, при свете тусклого жирника, «среди грубых и невежественных манз», Пржевальскому пришлось отметить наступление богатого событиями 1868 г. В Бельцову экспедиция пришла только несколько дней спустя, а конечным пунктом экспедиции стала станица Буссе. За время пути Николай Михайлович нанес на карту многочисленные таежные тропы, сделал ценные этнографические наблюдения и провел первую в Уссурийском крае перепись поселенцев, охватившую 1259 человек.
Весну 1868 г. Пржевальский встретил в приханкайских степях, охотясь на птицу, оленей и диких коз. Это приятное занятие, равно как и обработку материалов минувшего года, вскоре пришлось отложить. Край охватили волнения, поднятые уссурийскими китайцами и примкнувшими к ним шайками маньчжурских хунхузов. Русскому населению края грозила смертельная опасность. На защиту мирных жителей встали войска, во главе которых были знакомые Николая Михайловича — начальник Суйфунского постового округа подполковник Я.В. Дьяченко и моряк, лейтенант А. А. Этолин, чья винтовая шхуна «Алеут» в сентябре 1867 г. доставила экспедицию Пржевальского из устья Суйфуна в Посьет. В мае 1868 г. хунхузы сожгли деревни Шкотову, Никольскую и Суйфунскую — селения, которые Пржевальский посетил во время своего похода. Из Николаевска-на-Амур­е и Хабаровки на выручку спешил сводный стрелковый полубатальон под командованием начальника штаба войск Приморской области полковника М.П. Тихменева. Все офицеры, находившиеся в крае, должны были принять участие в борьбе с хунхузами, и штабс-капитан Пржевальский не был исключением. В мае 1868 г., когда полубатальон проходил через станицу Буссе, М.П. Тихменев встретился с Пржевальским и поручил ему встретить и принять под свое командование дополнительную стрелковую роту, следовавшую из Хабаровки на пароходе «Телеграф». Выполнив это поручение, Николай Михайлович должен был догнать основные силы у Бельцовой.
Соединение русских сил в Бельцовой произошло 23 мая. Полубатальон был переформирован в стрелковый батальон в составе четырех рот. Николай Михайлович ожидал, что с учетом его знаний географии края он будет сразу же направлен для преследования хунхузов во главе одной из войсковых команд. К его удивлению, М.П. Тихменев назначил новичка начальником своего штаба, поручив ему то, что Пржевальский ненавидел больше всего на свете, — бюрократическую писанину. Скорее всего, Тихменев просто по достоинству оценил образованность молодого человека, а может быть, берег талантливого исследователя, не успевшего даже представить отчет о первой экспедиции. Однако Пржевальский, подчинившись приказу начальства, затаил глубокое разочарование.
29 мая основные силы мятежников были рассеяны русскими войсками у станка (поста) Дубининского. Главная опасность, угрожавшая населению края, миновала, однако в таежных дебрях продолжали бродить многочисленные мелкие шайки хунхузов. Тревогу властей вызывали также вооруженные отряды, созданные «манзами» в своих поселениях на реках Цемухэ и Сучан. Для уничтожения одних и разоружения других в разные концы края отправилось несколько военных отрядов. Одну из команд, которой предстояло совершить поход из станицы Верхне-Романовой к крупному «манзовскому» поселению Пинсау (Пинсоу) на реке Сучан, возглавил штабс-капитан Пржевальский. Это было то дело, о котором путешественник мечтал, томясь над штабными бумагами. О том, как проходил поход, лучше всего узнать от самого Пржевальского. Сохранившиеся в архивах донесения Николая Михайловича на имя М.П. Тихменева дают нам такую возможность .
Итак, дав отряду один день отдыха, Пржевальский «утром 7-го числа выступил из В — Романовой вверх по Дауби и Сучанy. Чуть заметная тропинка вилась сначала по открытой, постепенно суживавшейся долине и, пройдя таким образом верст тридцать пять, вступила, наконец, в дремучую первобытную тайгу. Густые заросли папоротника и различных кустарников, громадные деревья, теснившиеся сплошной непроницаемой стеной и во многих местах до того заграждавшие дорогу, что надо было делать просеку для вьючных лошадей, наконец, частые переправы через извилистую, хотя и неглубокую, но чрезвычайно быструю Дауби — все это сильно затрудняло наше следование. Трудности увеличивались по мере приближения к вершине Сихотэ-Алиня, где, не доходя верст трех до главного перевала, нужно было идти узким каменистым ущельем с крутым подъемом и почти отвесными боками. На самой вершине перевала я нашел 8 шалашей, в которых недавно жило человек 50 китайцев; дня за три до нашего прихода эти китайцы ушли на Сучан и теперь не было здесь ни одного человека. Спуск с хребта к долине Сучанa был несравненно легче, так как тропинка здесь была хорошо протоптана, вероятно, китайцами, возившими продовольствие. 11 июня вечером я был уже в Пинсау, сделав в течение пяти дней, т. е. со дня выступления из Романовой до прихода на Сучан, 130 верст. Притом один из этих пяти дней был употреблен на розыски около одной подозрительной фанзы (в верховьях Дауби), которую я велел сжечь. Придя в Пинсау, я нашел там около 150 человек манзовской милиции как с Сучанa, так и с рек Пхусун, Та-ухэ, Суду-хэ. Впрочем, это были уже только остатки той милиции, которая разошлась по домам за несколько дней перед моим приходом и цифра которой простиралась, по уверениям здешнего старшины, до 800 человек. Замечательно, что в этой милиции было 300 человек маньчжуров из Хунь-Чуна и других частей Маньчжурии, ловивших капусту в море и вышедших на берег с ружьями при известии о хунхузах, с неделю тому назад все эти маньчжуры ушли обратно в море.
Первым моим делом по прибытии в Пинсау было обезоружение китайской милиции, которой я велел разойтись по домам. Отобранные ружья возьму с собой и доставлю в Находку. Трех предводителей манзовской милиции с pp. Пхусун, Та-ухэ и Суду-хэ, а равно и старшину в Пинсау я арестовал за то, что они, вопреки приказаний лейтенанта Старицкого, казнили трех пойманных хунхузов и в том числе одного атамана. Мне кажется, что это они сделали для того, чтобы пленные хунхузы при допросе не показали чего-нибудь предосудительного о Сучанских манзах, как то уже сделал один из таких пленных в Находке. Краткий, наскоро мною сделанный допрос пинсаускому старшине я прилагаю при сем рапорте. Сегодня, т. е. 13-го утром, ко мне присоединился отряд Шелихе, который пришел из Лоренцовой по рекам Май-хэ и Циму-хэ. На всех этих реках, так недавно густонаселенных, отряд наш не встретил ни одной души человеческой, ни одной целой фанзы; все было разграблено, сожжено и уничтожено хунхузами.
О хунхузах здесь ничего не слышно, поэтому завтра я выступаю из Пинсау и 15-го числа буду в деревне Хуани-хезе (на правом берегу Сучана, на против наших поселений), где расположусь в ожидании дальнейших распоряжений. Отряд лейтенанта Векмана (Каблукова) еще не присоединился ко мне, и я ничего о нем не знаю».
Во втором донесении, написанном через десять дней после первого, Пржевальский, сообщая о соединении его команды с прибывшим отрядом поручика артиллерии H.H. Каблукова, продолжает свой доклад: «14 июня в три часа пополудни я выступил из Пинсау и 15-го утром прибыл в деревню Хуани-хезу. Отобранные от манзовской милиции 83 ружья, 2 пушки, около 1 пуда пороху и свинцу я привез с собой, а также привел арестованными трех предводителей манзовской милиции с рек Пхусун, Та-ухэ и Суду-хэ, старшину Лигуя и трех его помощников.
Ружья почти все принадлежали тазам , и я их возвратил по приказанию адмирала Фуругельма, пушки отправлены во Владивосток, а также вследствие его личного приказания освободил из-под ареста старшину Лигуя, трех его помощников и трех предводителей манзовской милиции.
Придя в дер. Хуани-хезу, я пробыл там в ожидании дальнейших распоряжений, до 20 июня. Затем, вследствие предписания адмирала Фуругельма, оставив в п. Находка под начальством Садовникова 120 человек, горное орудие с зарядными ящиками отправил на пароходе «Америка» (во Владивосток). Поручику Каблукову предписал пройти от Сучанa берегом через реку Таудеми, бывший пост Стрелок в устье Цимухэ во Владивосток. По этой дороге еще не проходил ни один русский отряд, и я в инструкции Каблукову предписал ему сжечь все фанзы, устроенные для промывки золота, и арестовать тех хозяев, у которых будет найден этот металл.
Лейтенант Векман принял от лейтенанта Старицкого железный баркас, стоявший в п. Находка, и на нем отправился во Владивосток.
За время следования по Дауби и Сучанy я продовольствовал отряд реквизицией, согласно вашему приказанию, но потом получил личное приказание от адмирала уплачивать за все забираемое.
Одновременное прибытие с трех разных пунктов наших отрядов, обезоружение милиции, арест ее предводителей и главного старшины с помощниками — все это произвело самое сильное и для нас самое благоприятное впечатление на жителей Сучанской долины. Они в первый раз увидели перед собой силу, готовую раздавить их при малейшем сопротивлении, и с совершенной покорностью, могу даже сказать, с раболепством, встречали наши отряды. Безмолвно, как осужденные, стояли обезоруженные отряды милиции в то время, когда я их собрал для того, чтобы объяснить, хотя в общих чертах, те отношения, в которых они должны находиться к русским. Ни одного возражения, ни одной противоречивой фразы не слыхал я в течение часа, проговоренного нами с манзами. И нет сомнения, что теперь самое благоприятное время для того, чтобы произвести коренную реформу в существовавших до сих пор отношениях манз к русским, дать более правильную организацию и тем навсегда предотвратить кровавое явление, совершившееся здесь в последнее время».
В середине июля 1868 г., в связи с окончанием кампании, штаб войск Южно-Уссурийского края был расформирован. Возвращаясь в Николаевск-на-Амуре­, М.П. Тихменев взял с собой толкового и исполнительного штабс-капитана, добившись для Пржевальского назначения на должность старшего адъютанта штаба Приамурского военного округа. За участие в военных действиях Николай Михайлович был награжден досрочным производством в капитаны.
Вряд ли Пржевальский, мечтавший о продолжении научных изысканий, с восторгом воспринял очередное назначение. Разумеется, чувство долга не позволило ему открыто выразить свои чувства, однако до конца своих дней Пржевальский крайне неохотно и скупо вспоминал о своем участии в «Манзовской войне». Так или иначе, последняя стала боевым крещением Николая Михайловича и единственной военной кампанией, в которой довелось принять участие знаменитому офицеру-путешествен­нику.
Возможно, именно обстоятельствами первого неудачного знакомства путешественника с китайцами объясняется такая черта Н.М. Пржевальского, как крайнее предубеждение по отношению к этому народу. В своих центральноазиатских­ походах исследователь также частенько сталкивался с сынами Поднебесной, однако эти новые встречи не смогли изменить нелестное мнение Пржевальского о Китае и его подданных. Николай Михайлович не видел в китайцах каких-либо достоинств и сомневался в будущем их страны. В трудах путешественника можно найти немало резких высказываний о Китае, из которых, ради примера, стоит привести следующее: «.. Хитрости и криводушию не стать учиться китайцам. Пуская пыль в глаза своим либерализмом, где это нужно, подделываясь под тон той или иной, но выгодной для себя внешней политики, притворяясь другом с сильным и хорохорясь со слабым, словом, умело эксплуатируя и врагов, и друзей, втихомолку же подсмеиваясь над теми и другими, Китай может еще долго существовать самобытно. Без конца станет он тянуть одну и ту же лицемерную политику и, всего вернее, в будущем изобразит для Европы нового «больного человека»»
Прoкoммeнтировaть
Галльский лис в хунхузском курятнике Бюргер 17:26:13
Весна 1868 г. выдалась горячей. Молодой русской администрации Уссурийского края за восемь лет своего существования доводилось преодолевать всякие трудности, но такое… Словно бес вселился в уссурийских китайцев. «Манзы» и раньше не слишком радовались появлению русских в крае, который давно считали своей неотъемлемой собственностью, однако дальше мелких пакостей и отдельных стычек с поселенцами дело не шло. Теперь все было по-другому: объединившись, «манзы» собрали целую рать, громившую молодые русские деревни и не боявшуюся «показывать зубы» войсковым командам. Под прикрытием китайских полчищ шли хунхузы. В кипящем котле бунта их атаманы видели прекрасную возможность не только пограбить в свое удовольствие, но и отомстить ненавистным русским «капитанам», наложившим руку имперского закона на хунхузскую золотодобычу. Попытка «запереть» разбойную вольницу на приисках прибрежных островов Аскольд и Путятин провалилась — экипажу военной шхуны «Алеут», в одиночестве крейсировавшей у берегов Приморья, не под силу было уследить за обширной акваторией.
Начальник Новгородского постового округа подполковник Я.В. Дьяченко, возглавивший подавление беспорядков, оказался в трудной ситуации. Малочисленный личный состав подчиненных ему линейных батальонов был разбросан по караулам и постам, прикрывавшим русско-китайскую границу и побережье. По разумению стратегов из штаба Восточно-Сибирского­ генерал-губернаторс­тва выходило, что «внешнего супостата» можно ждать только с моря или из Маньчжурии. Жизнь рассудила по-другому: враг нежданно-негаданно поднял голову во внутренних районах Приморья. Теперь войска нужно было срочно собирать в единый кулак — настолько срочно, насколько позволит первозданное уссурийское бездорожье… К тому же боевой дух и подготовка вверенных Дьяченко войск оставляли желать много лучшего. Солдатики были более привычны к лопате и топору, чем к штыку и винтовке. Иным «чудо-богатырям» годами не случалось видеть оружие даже в карауле. Господа офицеры привыкли видеть себя скорее распорядителями казенных работ, нежели боевыми командирами. В редкие минуты досуга мысли начальников были заняты сладкими мечтами о грядущей пенсии и отъезде из опостылевшей тихоокеанской глуши. Энергичных и быстрых действий от подчиненных ждать не приходилось… В довершение всех бед испортившийся телеграф, единственное средство оперативной связи с внешним миром, уже несколько дней не позволял известить о происходящем ставку военного губернатора Приморской области в Николаевске-на-Амур­е.
Измученный бесчисленными заботами, а наипаче всего — отчаянной нехваткой толковых людей, Дьяченко 29 апреля 1868 г. прибыл во Владивосток. Начальник округа еще не знал, что накануне ночью полуторатысячная масса хунхузов на плотах переправилась с острова Аскольд на матерый берег. Тем не менее опытный офицер допускал такое развитие событий. Следовало подумать и представить, каковы будут действия разбойников, окажись они на материке. Очевидно было, что первым делом хунхузы примутся грабить всех, кто на беду свою попадется им на дороге. Постепенно увеличивающаяся добыча будет все более и более отягощать шайки. Рано или поздно, но обоз с награбленным заставит хунхузов уйти на китайскую территорию. При этом на пути шаек неизбежно встанет внушительная водная преграда — река Суйфун, изрядно поднявшаяся после таяния снегов в маньчжурских горах. Суйфун вброд не перейдешь и на коне не перепрыгнешь! Хунхузам понадобятся лодки, а этого добра по берегам реки местными «манзами» припасено в изобилии. Нужно было срочно отрядить специальную команду в устье Суйфуна — пускай идет вверх по течению, разрушая китайские переправы. Но кто возглавит эту группу? Этому офицеру придется постоянно оценивать ситуацию и принимать самостоятельные решения. Значит, должен быть скоропонятлив и инициативен. Должен уметь внушить уважение подчиненным. Да и боевой опыт не помешает: «манзы» нынче ненадежны, так что можно ожидать всякого…
«Свободных» офицеров не имелось. Командиры линейных батальонов Пфингстен и Корольков оказались далеко — о них вообще можно было не думать. Бравый командир «Алеута» А. А. Этолин был слишком нужен на своей шхуне. К тому же Дьяченко только что назначил моряка начальником всех морских и сухопутных сил во Владивостоке, сместив с этой должности постового начальника, вялого и трусоватого майора A.A. Горяйнова. Штабс-капитана Г.В. Буяковича подполковник поставил во главе сборных войск, отправляемых в горячую точку края — на Сучан. Прапорщика Майлова следовало оставить во Владивостоке: кто-то должен был принять под начало владивостокскую постовую команду.
Течение военной мысли Дьяченко прервал денщик, доложивший о приходе посетителя. Некий отставной телеграфист просился на военную службу волонтером. К тому же французский подданный! Вишь ты, приключений захотелось иностранцу… Подполковник принял посетителя, довольно бойко говорившего на уморительно-ломаном­ русском языке. Отставной солдат французской армии Лаубе и впрямь оказался настоящим искателем приключений. Средних лет, сухощавый, подвижный. По словам Лаубе, несколько лет ему довелось провести на службе в Алжире, где начиная с 1830 г. французские колониальные войска вели нескончаемую войну со свободолюбивыми магрибинцами. Лаубе вдоволь надышался пороховым дымом, воюя с отрядами повстанцев в песках Сахары и отрогах Атласа. Выйдя в отставку, Лаубе не усидел дома и отправился странствовать. В конце концов судьба занесла его в Тмутаракань российского Дальнего Востока, где он окончил школу телеграфистов в Николаевске и поступил в штат амурского телеграфа. Строительство линии, связавшей Новгородский пост в заливе Посьет с Николаевском-на-Аму­ре, завершилось к началу 1867 г. Проектировщик и строитель телеграфа, полковник Д.И. Романов, был грамотным инженером, однако действовала линия, что называется, через пень-колоду. Постоянные обрывы провода, протянувшегося без малого на две тысячи верст, были причиной частых перерывов в работе телеграфа. Неизвестно, на какой из 12 станций амурского телеграфа работал Лаубе, однако служебная рутина и жизнь в глухомани быстро наскучили французу. Неугомонной натуре галла хотелось дела. Таким делом, сохранившим имя Лаубе в анналах истории, стала «Манзовская война» 1868 г.
По-видимому, основным фактом биографии экс-телеграфиста, повлиявшим на решение Дьяченко, был боевой опыт француза. Подполковник принял Лаубе на службу волонтером и поставил во главе маленького отряда из пяти солдат, отправлявшегося на Суйфун. Дальнейшие события показали, что начальник не ошибся в своем новом подчиненном.
Высадившись в устье Суйфуна, 1 мая 1868 г. отряд Лаубе был на посту Речном. Здесь француз узнал о шайке хунхузов численностью до 70 человек, которая накануне пришла со стороны реки Цемухэ, переправилась через реку и скрылась в горах. К удивлению постовой команды, француз со своими людьми немедленно бросился в погоню. Вечером 3 мая партия Лаубе настигла хунхузов на таежной речке Эльдагоу. Старый алжирский солдат бесшумно подвел людей вплотную к лагерю шайки, дал залп и бросился в атаку. Хунхузы, не ожидавшие столь смелого нападения, ударились в панику. Несколько бандитов были убиты, два десятка схвачены, остальные разбойники разбежались. Первый успех ободрил Лаубе и внушил уверенность его людям. Пленные хунхузы порядком отягощали отряд. Поэтому было решено доставить их на пост Речной, а оттуда — во Владивосток. По пути на пост Лаубе удалось выведать у пленных важные сведения о хунхузских силах и планах. Дело было так: караульный солдат понимал по-китайски. Он случайно подслушал их разговор и узнал, что один из узников, в сущности, не имеет к хунхузам никакого отношения. Мужик занимался ловлей трепанга близ устья Сучана, когда местные «манзы» силой заставили его вступить в свое «ополчение». В лагере повстанцев он встретил многочисленных хунхузов, а также цемухинских китайцев, примкнувших к сучанцам для борьбы с русскими. Тех, кто пытался избежать «службы китайскому делу», попросту убивали. Понятно, что ловец не стал упорствовать и в конце концов оказался в рядах хунхузов. Шайка пробиралась в Маньчжурию, и китаец решил примкнуть к ней только для того, чтобы поскорей покинуть ставший неспокойным Уссурийский край. По словам ловца трепанга, основную силу цемухинского «ополчения» составляли члены шайки хунхуза Дын Соа, 26 апреля сжегшие русский военный пост в заливе Стрелок, а затем, в последних числах того же месяца, разгромившие деревню Шкотову и вырезавшие две крестьянские семьи. Дын Соа, постоянно проживавший в маньчжурском городке Нингута, регулярно наведывался со своей шайкой в Уссурийский край для добычи золота. На Цемухэ у него имелись фанзы, а шайка была хорошо вооружена огнестрельным оружием. По словам китайца, Дын Соа намеревался воспользоваться беспорядками, чтобы напасть на Владивосток, для чего постоянно засылал в окрестности поста лазутчиков.
Обеспокоенный такими известиями, Лаубе немедленно отправил из Речного донесение на имя Дьяченко. В нем француз, помимо всего прочего, извещал подполковника о своих планах провести рекогносцировку прилегающего к устью Суйфуна побережья Амурского залива, а также долины реки Монгугай. От корейцев, принявших русское подданство и поселившихся в этих местах, приходили тревожные сообщения о многочисленных шайках хунхузов, бродивших в тайге. Инициативного Лаубе не смущало ни отсутствие воинского звания и полномочий, ни то, что исходное поручение, данное ему подполковником Дьяченко, было совсем другим… Старый солдат рвался в бой и нисколько не сомневался в успехе. Несмотря на немалые масштабы поставленной перед собой задачи, Лаубе просил начальство прислать в качестве подкрепления всего лишь… пятерых солдат.
Получив рапорт Лаубе, подполковник Дьяченко пришел в восторг и немедля отправил в Речной требуемых солдат. Ожидая подкрепление, Лаубе и не думал сидеть сложа руки. За два дня он с оставшимися людьми объехал ближайшие окрестности поста и собрал все «манзовские» джонки, которые удалось найти. Три десятка собранных суденышек были уничтожены. Дождавшись прибытия посланных из Владивостока, «русско-французские­ силы» выступили в поход на Монгугай.
Выражаясь языком современной войны, старый алжирский солдат Лаубе был прирожденным полевым командиром. Он не только умел воевать сам, но и умел учиться у своего противника. Он широко использовал трофейное оружие, раздав своим солдатам хунхузские ножи и небольшие топоры. Каждый боец обязан был иметь при себе веревку. Отряд получил приказ оставить при себе только самое необходимое, бросив все лишнее в Речном. Лаубе заражал подчиненных смелостью и энергией, подкупал заботой и истинно галльским искрометным юмором. Команда Лаубе фактически представляла собой партизанский отряд, и, как обычно бывает в подобных формированиях, власть француза держалась исключительно на том авторитете, который ему удалось завоевать у подчиненных. Этот авторитет был поистине непререкаем!
Достигнув долины Монгугая, Лаубе услышал от корейцев многочисленные жалобы на жестокости хунхузов, совершивших несколько убийств среди мирного населения. По словам поселенцев, головорезы численностью более сотни человек укрывались в уединенной фанзе, носившей прозвище Богатой. Лаубе понял, что силами одного отряда ему с шайкой не справиться. Взяв людей со станции вьючного тракта, француз собрал под своим командованием 17 человек. То, с какой легкостью удалось бывшему телеграфисту уговорить личный состав станции принять участие в опасной экспедиции, лишний раз свидетельствует о силе характера француза, неотразимо действовавшего на всех окружающих. Взяв корейца-проводника,­ отряд отправился в разбойничий притон. Богатая фанза представляла собой обширный двор, окруженный постройками и обнесенный высокой глинобитной стеной. Расставив людей, Лаубе атаковал фанзу и нанес хунхузам значительный урон. Численное превосходство шайки, а главное — толщина неожиданно прочных стен подворья заставили команду отступить. В ходе боя один из солдат был ранен пулей в грудь, а у самого Лаубе была в трех местах прострелена одежда. Это был, пожалуй, единственный случай, когда французу не удалось добиться успеха.
Неудача не подорвала боевой дух алжирского ветерана. Отряд продолжил охоту за мелкими шайками, а во Владивосток отправилось донесение, в котором Лаубе излагал свой взгляд на организацию борьбы с бандитами. По мнению француза, для эффективной защиты населения необходим отряд численностью минимум полсотни солдат. Залог успешного штурма опорных пунктов хунхузов Лаубе видел в применении артиллерии.
Донесение не застало Дьяченко во Владивостоке. Подполковник заканчивал необходимые дела в Посьете. 12 мая 1868 г. он выехал в село Раздольное и, двигаясь берегом залива, спустя два дня… предстал перед Лаубе собственной персоной. Выслушав доклад француза, Дьяченко решил лично принять участие в обследовании долин Монгугая и Амбабира. Узнав о прибытии русского начальника, хунхузы бежали в горы. Была покинута даже неприступная Богатая фанза. Дьяченко смог продолжил путь в Раздольное, а отряд Лаубе углубился в тайгу и продолжил охоту на хунхузов, продолжавшуюся до самого конца кампании.
Увы, молодецкие действия француза не принесли ему безусловно заслуженной награды. Последним поручением командования, которое Лаубе получил в середине июня 1868 г., была разведка горного района, лежащего между реками Мо, Лефу и Майхэ. Исполняя поручение, отряд Лаубе сжег несколько уединенных китайских фанз. Подобные действия представляли собой точное исполнение требований полковника М.П. Тихменева, вступившего в командование войсками Южно-Уссурийского края. Фанзы и мелкие китайские деревни, затерянные в тайге, были главной базой хунхузничества в крае. Продолжая движение, Лаубе послал командованию два донесения. Во втором из них волонтер сообщал, что получил известие о близости хунхузов. В этом же донесении Лаубе, как о чрезвычайном обстоятельстве, сообщал об обнаружении в одной из «манзовских» деревень… китаянки. Это было интересное известие, так как до той поры в Уссурийском крае жили только мужчины — китайцы.
Поиски хунхузов заставили Лаубе уклониться от предписанного маршрута и прийти на пост Камень-Рыболов на берегу озера Ханка. Находившемуся там же временному командиру 3-го Восточно-Сибирского­ батальона майору В.Д. Мерказину, по всей видимости, не понравилось, что солдатами русской армии командует какой-то иностранец сомнительного происхождения. Надо полагать, что столь же негативное впечатление произвел на майора «неуставной» внешний вид подчиненных француза. Попытки Лаубе объясниться привели к конфликту, в результате которого Мерказин приказал арестовать волонтера и послал рапорт генерал-губернатору­ М.С. Корсакову.
На беду Лаубе, до прибытия в командировку в Уссурийский край В.Д. Мерказин был личным адъютантом генерал-губернатора­. М.С. Корсаков, до последнего отказывавшийся верить, что «мирные» уссурийские китайцы помогают хунхузам, ухватился за мерказинский рапорт и приказал судить Лаубе военным судом. Неизвестно, как сложилась бы судьба француза, если бы не вмешательство Дьяченко и Тихменева. Их характеристики, а также личное знакомство генерал-губернатора­ с обстановкой в крае, заставили Корсакова отменить скоропалительное решение и назначить расследование, быстро подтвердившее неправоту майора Мерказина.
Лаубе был освобожден, однако, как часто бывает в России, «неприятный осадок остался». Бесспорный герой «Манзовской войны» не получил за свои подвиги никакой награды. Дальнейшая судьба храброго француза, в трудную минуту вставшего на защиту интересов России, осталась неизвестной…
Прoкoммeнтировaть
Первые выстрелы в Приморье Бюргер 17:23:36
Не будет преувеличением утверждать, что на территории Российской империи любимым местом хунхузов всегда был Уссурийский край. Интерес России к этим землям, возникший в середине XIX в., объяснялся главным образом страхом перед их возможной оккупацией западными державами. Опасения подобного рода не были безосновательными. Еще в 1851 г. гавань Посьет посетил французский корвет «Каприсьез». В 1855 г. английские военные корабли «Винчестер» и «Барракуда» из эскадры адмирала М. Сеймура зашли в залив Петра Великого и стали первыми европейскими судами, посетившими бухту Золотой Рог. Моряки королевского флота провели первую съемку берегов гавани и присвоили английские названия наиболее важным пунктам. В случае утверждения «Владычицы Морей» на берегах Японского моря, только что приобретенные Россией амурские владения оказывались под угрозой флангового удара.
Для изучения обстановки в марте 1858 г. на реку Уссури была направлена экспедиция под началом старшего адъютанта штаба войск Восточной Сибири штабс-капитана М.И. Венюкова, изучавшая долину реки и собиравшая сведения об Уссурийском крае до октября того же года. Весной 1859 г. на Уссури развернула работы топографическая партия полковника К.Ф. Будогоского, составившая карту долины реки и прилегающей местности от устья реки Туманган до впадения Уссури в Амур. При этом непосредственный начальник полковника, восточносибирский генерал-губернатор H.H. Муравьев, не скрывал намерений русского правительства провести в этом районе разграничение с Цинским Китаем. Неужели русский сановник намеревался посягнуть на территорию суверенного соседнего государства? Вовсе нет! Ко времени появления на Уссури партии Будогоского между Россией и Китаем уже были заключены Айгунский (16 мая 1858 г.) и Тяньцзиньский (1 июня 1858 г.) трактаты.
В соответствии с Айгунским договором «от реки Уссури далее до моря находящиеся места и земли, впредь до определения по сим местам границы между двумя государствами», объявлялись «общим владением Дайцинского и Российского государств». Таким образом, Россия уже имела равные с Китаем права на Уссурийский край, а статья 9-я Тяньцзиньского договора прямо оговаривала право сторон на отправку разграничительных комиссий.
Сам H.H. Муравьев, получивший в 1857 г. почетную приставку к фамилии и с тех пор именовавшийся Муравьевым-Амурским­, в июне 1859 г. посетил южное побережье края. У берегов гористого полуострова в глубине залива, названного англичанами Порт-Мэем, внимание губернатора привлекла узкая извилистая бухта, напоминавшая гавань Константинополя. Следуя аналогии, H.H. Муравьев-Амурский нарек бухту Золотым Рогом, а весь обширный залив велел переименовать в залив Петра Великого. 20 июня 1860 г. в бухте был основан военный пост Владивосток, занятый отрядом из 40 солдат 3-й роты 4-го Восточно-Сибирского­ линейного батальона под командованием прапорщика Н.В. Комарова. Пост, которому в будущем суждено было стать главным городом российского Дальнего Востока, не был первым русским опорным пунктом на южном побережье Приморья. Еще 11 апреля 1860 г. в Новгородской гавани залива Посьет возник пост под командованием лейтенанта П.Н. Назимова. Учреждение этого поста было заслугой командующего Тихоокеанской эскадрой, капитана 1-го ранга И.Ф. Лихачева.
Районы таинственной «Татарии», лежащие к югу от Амура, окончательно вошли в состав России по договору, подписанному 2 ноября 1860 г. в столице «Дайцинского государства» — Пекине. С подписанием Пекинского договора российско-китайская­ граница была установлена от слияния рек Шилки и Аргунь до устья реки Уссури и далее по рекам Уссури и Сунгача через озеро Ханка к реке Тур (Беленхэ), от ее устья по горному хребту к устью реки Хубиту (Хубту) по горам до реки Туманган (Тумэньцзян). Линия границы выходила на берег Тумангана на расстоянии около 12 километров от ее устья. «Отец» соглашения, генерал Н.П. Игнатьев, «подарил» отечеству богатейший регион площадью более 165 тысяч квадратных километров.
Бедное и малочисленное туземное население Приморья находилось в косвенной зависимости от цинских властей, выражавшейся в приношении дани пушниной. Помимо аборигенов в Уссурийском крае проживало некоторое количество китайцев. В подавляющем большинстве китайцы Уссурийского края представляли собой бессемейный, часто преступный элемент, имевший основание опасаться преследования властей и мстителей. В литературе приходится встречать указания на то, что Уссурийский край служил Китаю местом ссылки преступников. Такое утверждение опровергал знаток Приморья В.К. Арсеньев, считавший уссурийских китайцев исключительно «самовольными заселыциками». Как бы то ни было, не подлежит сомнению тот факт, что все немногочисленное китайское население нынешнего Приморья на момент появления здесь русской администрации находилось вне юрисдикции Цинской династии. На территориях к востоку от реки Уссури не было ни одного китайского военного поста, полностью отсутствовали административное деление и органы государственного управления, никогда не проводились переписи населения. Показательно, что численность китайского населения Уссурийского края вплоть до установления советской власти никогда не поддавалась достоверному учету и известна по приблизительным оценкам, весьма отличающимся друг от друга. В 1868 г. губернатор Приморской области контрадмирал И.В. Фуругельм сообщал о 7–10 тысячах китайцев, проживающих на вверенной ему территории. В то же самое время путешественник Н.М. Пржевальский оценивал численность уссурийских китайцев в 4–5 тысяч человек. Допустим, что русские, едва успевшие получить край под свое управление, еще не успели «познакомиться» с новыми подданными царя. А что же китайские власти? О том, насколько мало они были осведомлены о своих уссурийских «владениях», свидетельствует тот факт, что накануне переговоров в Айгуне пекинский двор, спохватившись, повелел своему главному представителю, хэйлунцзянскому губернатору И Шаню, выяснить и сообщить в столицу… размеры территории, находящейся под китайским «управлением» от рек Уссури и Суйфун до Хинганского горного хребта. Далее от губернатора требовалось выяснить, размежевывалась ли граница по Уссури в прошлом.
Природные богатства Уссурийского края, близость к наиболее густонаселенным областям Маньчжурии и длительное отсутствие «начальственного попечения» сделали этот регион чрезвычайно привлекательным для китайских отходников, занимавшихся здесь разнообразными промыслами. Первыми китайцами, ступившими на землю Приморья, были искатели женьшеня. Вслед за ними появились представители других занятий — зверобои, соболевщики, ловцы морской капусты и «морских червей» (трепангов). Последними за полтора десятка лет до русских появились в крае китайские земледельцы: промыслы соплеменников расширялись и рабочий люд нужно было кормить. Уссурийских китайцев, не подчинявшихся цинским властям, русские с оттенком легкого пренебрежения называли «манзами». Владимир Арсеньев, сам не владевший китайским языком, со слов китаеведов толковал слово маньцзы как «полный или свободный сын». С таким же успехом маньцзы могло означать «выходец из Маньчжурии». Известный синолог архимандрит Палладий (П.И. Кафаров) считал, что этим прозвищем китайцев впервые наградили монгольские завоеватели XIII–XIV вв. Автору этих строк приходилось встречать и другое толкование слова маньцзы: «бродяга» или «беглый». Интересно, что сами уссурийские китайцы его не использовали, хотя иной раз называли себя паотуйцзы — «бегущие ноги».
Время появления хунхузов на территории Уссурийского края невозможно точно установить. Произошло это «знаменательное событие» тогда, когда «манзам» удалось достичь благосостояния и таким образом стать «достойными» хунхузского внимания. Поживиться, прямо скажем, было чем: за 1866 г. один только китайский промысел морской капусты в окрестностях Владивостока дал оборот капитала в 600 тысяч рублей! До появления в Приморье русской администрации и разграничения 1860 г. все местные жители — и китайцы, и «инородцы» — находились вне полицейского надзора китайских властей, и какие-либо документальные сведения о здешней преступности отсутствуют. Однако уже спустя пять лет после основания поста Владивосток в ночь с 19 на 20 июля 1865 г. здесь было совершено нападение на фанзу «временно 2-й гильдии купца манзы Чун-гуй-ды Чаубай». Неизвестные вооруженные преступники убили самого купца и его работника, взломали денежный ящик и похитили всю хранившуюся в нем наличность. Русское население поста к тому времени состояло почти целиком из военных, чья жизнь была слишком на виду. Первое появление во Владивостоке русских «мазуриков» зафиксировано местным историографом Н.П. Матвеевым только год спустя, да и занимались они «всего лишь» бескровным воровством. Самым громким делом шайки стала кража… железа из единственной постовой кузницы. Убийство «временно 2-й гильдии купца» можно с большой долей вероятности приписать соотечественникам жертвы — хунхузам.
В 1866 г. произошло еще более громкое событие. В один из дней ноября к владивостокскому постовому начальнику пришел китаец и заявил, что банда хунхузов вырезала русское население на реке Цемухэ и движется к Владивостоку с намерением покончить с его жителями. Вечером того же дня другой китаец объявил, что бивак хунхузов находится уже в 15 верстах от поста. Гарнизон Владивостока был немедленно приведен в боевую готовность, а на Цемухэ в спешном порядке отправился взвод линейных солдат при одном горном орудии. Каково же было всеобщее удивление, когда вместо пожарищ и трупов на месте предполагаемого набега разбойников были найдены невредимые русские селения. Источник ложной тревоги так и остался неизвестным, однако не подлежит сомнению, что своей целью он имел психологическое воздействие на личный состав постовых команд, являвшихся в этом время единственным инструментом русского влияния в крае. Использование такого приема вполне отвечало уже знакомым нам особенностям хунхузской тактики, а главное — полностью соответствовало антирусским настроениям, распространившимся среди китайцев Приамурья и Уссурийского края к середине 1860-х гг.К нагнетанию подобных настроений, несомненно, прилагали руку и власти Маньчжурии. Ближайшим к Уссурийскому краю китайским административным центром был город Хуньчунь, где во второй половине XIX в. была ставка фудутуна (областного начальника). Еще зимой 1860/61 г. хунь-чуньский фудутун предъявил начальнику Новгородского поста капитану И.Ф. Черкавскому требование очистить занятую территорию. Встретив решительный отказ, цинский чиновник на другой день явился на пост в сопровождении отряда из 600 человек. Хуньчуньская рать расположилась на противоположном от поста берегу бухты Экспедиции. Рассчитывая запугать малочисленную русскую команду, фудутун послал по льду бухты нескольких офицеров, доставивших Черкавскому ультиматум. Капитан и не думал уступать. Его главным доводом в «территориальном споре» была артиллерия: три 12-фунтовых медных десантных орудия и 24-фунтовая пушка-карронада, снятая с транспорта «Манджур». Еще с вечера все пушки были заряжены ядрами, а одно десантное орудие — гранатой. Выпроводив парламентеров, Черкавский дождался, пока кавалькада не отъедет от поста на версту, и пустил через головы маньчжуров гранату, разорвавшуюся с большим перелетом. Посланцы подняли страшный крик и пришпорили лошадей. Вслед за десантным орудием выстрелила пушка-карронада, ядро которой пробило лед у самых копыт маньчжурских скакунов. Несколько человек от страха свалились с седел.
Открыв беспорядочную ружейную стрельбу, не причинившую русским никакого вреда, войско фудутуна спустя час убралось восвояси. Хуньчуньские китайцы, весьма довольные конфузом начальника-маньчжур­а, впоследствии рассказали Черкавскому, что чиновник организовал свою экспедицию, рассчитывая отличиться перед непосредственным начальником и получить повышение в чине. Впрочем, не стоит списывать набег хуньчуньской рати на самоуправство одного-единственног­о мандарина. Спустя три дня после выстрелов в Посьете фудутун направил гиринскому губернатору обстоятельное донесение о случившемся, не забыв приложить к бумаге осколки русской гранаты.
Не добившись успеха силой, хуньчуньские власти